Аэрту Райн – Перед штурмом (страница 17)

– Вигго – святой! – шепот Тумо прозвучал с неестественной ясностью, будто исходил из собственного сознания. – Я благодарю провидение за ту ночь!

– Ты спятил! – Симон с отвращением оттолкнул Тумо.

Две тени замерли в предрассветном сумраке.

– Что с тобой стало? – в голосе Симона не осталось ничего, кроме голого презрения.

Тумо расправил плечи. Сейчас его шепот звучал почти, как голос того человека, каким он был раньше:

– Не принимай меня за безумца. Я любил и уважал отца Ингмара. Отдал бы за него последнюю каплю крови! – рука взметнулась к ужасному шраму – Почти и отдал…

– Тогда как ты можешь…

– Это долгий разговор. – Ни тени безумия не осталось в его тоне. – Если тебе еще важно знать, почему Вигго убил капеллана…

Рука Тумо указала в сторону утеса – где Симон в последнее время проводил часы в бесплодных раздумьях.

– Завтра на закате. У старого дуба.

С этими словами он ушел в предрассветную тьму.

Лагерь, вопреки позднему часу, не затихал после вражеской вылазки. Факелы патрулей скользили между палатками. Где-то у костров слышались приглушенные тосты – воины поминали павших.

Симон заметил знакомую красно-золотую походную «резиденцию» де Мерэ. Даже в полутьме бросался в глаза щит с выщербленным упрямым «Не отступлю», висевшим над входом. Сам владелец, согнувшись под охапкой дров, возился у затухающего костра.

– Кто это?! – вскрикнул Жак, высыпая поленья. – Неужто герой сегодняшней ночи, сам сэр Розенби?!

– Прибыл поведать о своих подвигах благодарной публике! – отозвался Симон, сбрасывая плащ. Ткань тяжело шлепнулась на землю.

– Милости к огню! – Жак широким жестом обвел рукой, охватывая все свое богатое хозяйство. – Наши поленницы полны дров, а мешки ломятся от снеди.

– То, что мне сейчас и надо! – Симон прошел прямо к палатке Жака. – Надеюсь, у тебя припрятана там нога вепря.

– Там если только вяленная оленина, – сказал Жак, подкидывая дрова в огонь.

Откинув полог, Симон услышал молодецкий храп Жан-Люка. Осторожно, стараясь не разбудить оруженосца, он начал рыться в холщовых мешках с провизией. Пальцы сразу наткнулись на два туга свернутых узелка – солонину, завернутую в уксусные тряпицы. Схватив добычу, он уже направился к выходу, когда боковым зрением заметил силуэт на хозяйской перине.

В неровном свете костра, пробивающегося сквозь откинутый полог, угадывались женские очертания. Ребекка спала укутанная в толстое одеяло. На ее лбу белела пропитанная травами повязка. Грудь девушки размеренно поднималась, а мертвенная бледность уступила легкому румянцу.

– Что она тут делает? – выдохнул Симон, выскальзывая наружу.

– Ты ее не узнал? – в голосе Жака прозвучало неподдельное изумление. – Та самая девчонка, с которой ты все время проводил…

– Я знаю, кто она! – слова вырвались резче чем ему хотелось.

Горячая волна стыда подкатила к горлу.

– Обходил лагерь и в районах больных, наткнулся на нее. Лежала прямо в грязи, почти не дышала, – добродушное лицо Жака превратилось в каменную маску. – Но ты, как я понимаю, это знал?

Симон готов был провалиться сквозь землю под этим взглядом.

Жак де Мерэ продолжал, и каждая фраза вонзалась как нож:

– Я вначале даже не признал ее. Когда опознал, кто передо мной – подхватил и принес сюда. Кое-как вытащил старика Бертрама из его походной библиотеки. Тот омыл ее и напоил каким-то своим отваром.

Слова раскаленным железом рвали Симону сердце. Жак – примерный семьянин, верный своей пухленькой провинциальной жене Марии – проявил больше сострадания к падшей женщине, чем Симон, деливший с ней постель весь последний год. Друг, не побоявшись сплетен и смешков за спиной, бережно пронес ее на руках через весь лагерь, не смутившись ни грязью, ни запахом смерти.

«Как я мог отвернуться от единственного светлого луча в этом аду, погрязнув в собственной скорби?»

Все мысли прошлых недель о несправедливости войны, о нравственной слепоте братьев по мечу, сейчас виделись дьявольским наваждением. Жалкой попыткой прикрыть собственное малодушие высокомерной маской добродетели.

«Хватит… я больше не позволю унынию просачиваться в душу под покровом праведных мук.»

Симон в два шага преодолел расстояние до сидящего у костра Жака и рухнул на одно колено перед ошарашенным рыцарем.

– Жак, – голос дрожал от нахлынувших чувств, срываясь на шепот. Лоб коснулся плеча товарища. – Ты лучший человек из всех, кого я знал. Для меня честь быть твоим другом.

Жак застыл, ошеломленный этой выходкой. Благородный сеньор де Мерэ явно не знал, как реагировать на такую несвойственную рыцарям нежность. В бороде мелькнула смущенная улыбка. В глазах же недоумение мешалось с искренней растроганностью.

– Симон, ты в порядке? – откашлявшись, только и смог выдавить он.

– Как никогда!

Симон вскочил на ноги. Захлопав в ладоши, он пустился в дикую пляску вокруг костра – будто языческий шаман, одержимый духами. Его тень, огромная и изломанная, металась по палатке, а сапоги взбивали клубы пыли.

– Тебя, что дубиной по башке огрели? – не выдержав, расхохотался Жак, наблюдая, как меланхоличный и степенный Симон Розенби дурачится на подобии придворного шута.

Симон ответил таким же хохотом, но в окружающей тьме этот звук казался смехом сумасшедшего пророка.

– Наоборот, Жак! – Симон продолжал кружить вокруг друга. – Это я огрел мечом. Принес младенца в жертву древнему богу Войны!

Жак нахмурился. Истеричное веселье Симона, заставило спину могучего рыцаря покрыться мурашками.

– Кончай дурачиться! – рявкнул Жак.

Симон замер напротив друга, разделенный от него пламенем костра. В глазах Жака, он видел то самое беспокойство, с которым сам недавно смотрел на Тумо.

Молча подняв выпавшие свертки, Симон опустился на землю. Его движения были механическими, когда он нанизал солонину на острие кинжала и протянул его над огнем. Капли жира упали в пламя.

– Ну? – Жак не выдержал тишины. В голосе друга странно сочетались требовательность и братская тревога. – Скажи на милость, что за бес в тебя вселился?

Капитан Меча глядя, как алые языки пламени лижут шипящие куски мяса, проговорил:

– Сегодня я убил мальчишку…

В мерцающем свете костра Симон начал рассказ о битве, о слетевшем шлеме с поверженного решиита.

–… Когда я увидел его лицо, со мной случилось нечто вроде прозрения. – Симон вытащил кинжал из огня, проверяя насколько прожарился дымящийся ломоть. – Даже знай, что это ребенок приставил нож к горлу того дозорного, его все равно пришлось бы убить. У меня, как у воина, не может быть выбора. Понимаешь?

Жак кивнул, задумчиво глядя в пламя. Его молчаливое согласие ободрило Симона:

– Осознание это освободило меня, – он вдруг снова рассмеялся. – Забавно не правда, ли? Мысль, что я не свободен… освобождает.

Симон с жадностью впился зубами в кусок мяса.

– Поделись-ка этим с нашим Черным Философом, – поддал голос Жак. – Себастьяну понравится такая ирония.

– Всевышний упаси, – поморщился Симон. – У меня от его историй волосы дыбом встают.

– А, значит ты не хочешь наконец узнать почему он взял обет безбрачия, хоть далеко и не монах? – Глаза Жака блеснули коварным огоньком, когда он уловил проблеск интереса на лице Симона. – Но предупреждаю, история действительно мерзкая.

– Темная тайна целибата Себастьяна Лорейна? – Симон усмехнулся, пережевывая сочащееся жиром и солью мясо. – Давай! Сегодня, кажется, я переварю что угодно.

– Что ж… я предупреждал. – Жак откашлялся. – Как-то он выпивал с Полем…

При упоминании этого имени Симон чуть не поперхнулся солониной.

– Проклятье, – выругался он, с силой тыча себя в грудь, – Куда же без этого ублюдка.

Симон, как и большинство рыцарей, испытал облегчение, когда после штурма очередного замка решиитов обнаружили обезглавленное тело Поля Лорейна. Только его брат – Себастьян с того дня облачился в траурные одеяния, напоминая всем, что и у самых отпетых подонков есть родные, что их любят.

– Поздно отпираться, – угрюмо сказал Жак. – Мне все равно надо разделить с кем-то эту гнусную исповедь.

Собравшись с духом, он начал:

– В общем, выпивает юный Себастьян со своим старшим братцем. И Поль, уже изрядно нагрузившись, начинает изливать свою «мудрость». Хвастается что, в отличие от нас, «высокоблагородных трусливых хорьков», он не боится брать свое. Не сдерживает себя при расправе над врагом. После штурма выбирает себе самых невинных, самых беззащитных… совсем детей…

Голос Жака сорвался. Симон перестал жевать. Кусок солонины застыл у него во рту, потеряв всякий вкус.