Adriano Metaveleno – Игра (страница 15)

И это ощущение – что кто-то взял на себя право вершить приговор – не вызывало у неё облегчения.

Оно оставляло привкус чего-то опасного, слишком знакомого.

Слишком… логичного.

Слишком похожего на то, как иногда думают сами адвокаты – только никогда не позволяют себе действовать.

Она отвела взгляд.

И впервые за долгое время почувствовала неуверенность в себе самой.

Не из-за своей работы. А из-за того, что чувствовала в этот момент.

Элли молчала.

Точнее, она пыталась молчать, но в воздухе повисла такая тишина, что она почти звенела. И звенела внутри неё.

Эта тишина не была спокойной – нет.

Для Элли тишина была пыткой, в ней рождались мысли, которых она не хотела слышать, воспоминания, которыми не хотела жить.

Мысли, что однажды она тоже могла бы защитить кого-то вроде Карлы Борхес. Или уже защищала.

Не зная. Или зная. В тишине не было места уверенности.

Она уже хотела что-то сказать. Хоть что-нибудь.

Формальность. Замечание.

Что-то, что развеяло бы этот вакуум.

И вдруг – её спас голос.

– Я одна считаю, что Карла Борхес вовсе не является первой жертвой? – с лёгкой усмешкой и вопросительной интонацией произнесла женщина с заметным французским акцентом.

– Не такие бывают первые жертвы.

– Первые – это обычно спонтанность, личный мотив, ошибка или импульс, – добавила она, теперь уже твёрже, как человек, уверенный в собственном опыте.

Элли обернулась и сразу узнала её – мадам Сидибе, та самая детектив из Парижа, с которой они перекинулись парой слов до начала брифинга.

Ведущая по делу июньского убийства в пригороде Парижа.

Женщина в тёмно-синем, с пронзительными глазами, которые не сводили взгляда ни с одного из собеседников.

– А почему вы не разместили это письмо в сети? – спросил профессор, обращаясь уже ко всем, но прежде всего к тем, кто стоял у экрана. – Возможно, кто-то… или даже сама Карла Борхес… узнала бы в этом письме себя.

– Вы могли бы спасти ей жизнь, – добавил он, глядя прямо на Вутера.

– Или хотя бы заставить её изменить привычки, – тихо вставил профессор, – изменить маршрут, вызвать подозрения. Хотя бы насторожить.

В зале снова повисла тишина.

Но теперь она была не гнетущей, а взвешивающей.

Ожидающей ответа. И он не заставил себя ждать.

– На тот момент, – ровно заговорил Вутер, – не было оснований считать, что за этими письмами последует реальная смерть.

Он стоял прямо, с руками за спиной, взгляд спокоен, но твёрд.

– Это выглядело… – он сделал паузу, – как игра. Странная, пугающая, но всё ещё игра.

Мы не знали, в какой стране может быть жертва.

Не знали, кто она, когда это произойдёт – или произойдёт ли вообще.

Если бы мы на том этапе опубликовали это письмо, это выглядело бы как грубая провокация или даже шутка.

– И, боюсь, никто не воспринял бы это всерьёз.

– Ни СМИ. Ни полиция. Ни даже те, кто, может быть, и узнали бы себя.

Он посмотрел на профессора.

– Иногда, профессор, всё, что у нас есть – это интуиция.

Но чтобы принять публичное решение, этого недостаточно.

Нужна доказательная база.

И… время, – тихо добавил он, – которого у нас тогда не было.

– Ну а что с другими жертвами? – раздался голос профессора Адониса.

Он сидел, чуть наклонившись вперёд, взгляд его был внимателен, почти прищурен.

В этом вопросе звучало не столько любопытство, сколько прямая претензия, будто сам факт продолжающейся череды смертей ставил под сомнение действия Интерпола.

– Вы ведь знали, – продолжил он, – что всё не закончится на одной Карле Борхес. И всё же допустили следующую смерть.

В зале повисло напряжение. Профессор был человеком, привыкшим называть вещи своими именами. Но даже он чувствовал – перейти грань между требовательностью и обвинением здесь опасно.

Ответил, как и положено, старший по званию – заместитель директора Интерпола Адриен Вутер.

Холодно, спокойно, выверено.

– Официально, – произнёс он, – мы могли приступить к полновесному расследованию только тогда, когда на руках было не менее двух подтверждённых убийств, совершённых в разных странах.

– До этого, – продолжил он, – мы имели право лишь консультировать местные правоохранительные органы.

Делали это максимально осторожно.

Без огласки. Без паники.

Он сделал шаг вперёд, как будто собирался поставить точку.

– Утечка информации в прессу… особенно на ранних этапах… могла бы вызвать не только хаос, – он подчеркнул слово, – но и целую волну подражателей.

И тогда мы потеряли бы не одну, а десятки жизней.

И всё – по нашей вине.

Он посмотрел прямо на профессора.

– Поверьте, нам было не легче, чем вам.

Но в таких делах преждевременная огласка – опаснее молчания.

Зал ненадолго затих.

И даже профессор Адонис, не опуская взгляда, не стал больше настаивать. В его лице читалось: он не до конца согласен, но вынужден признать вес аргументов.

– 14 января мы получили следующее письмо, – заговорил агент Нео, выходя к экрану. Его голос, обычно бодрый и живой, теперь звучал тише, сосредоточеннее.

– И, честно говоря, только после этого послания мы поняли, что Карла Борхес действительно стала первой жертвой.

Он развернулся к экрану.