Adriano Metaveleno – Игра (страница 14)

Встал мужчина лет шестидесяти. Волосы с сединой, но взгляд – твёрдый. Человек, у которого за плечами десятки мрачных дел, но это – одно из тех, что въедаются в память, как пепел под ногти. Он вышел вперёд, положил руки на стол и начал говорить, сдержанно, но с внутренним напряжением, которое чувствовалось в каждом слове.

– Я в полиции тридцать один год. За это время я видел многое. Убийства. Несчастные случаи. Даже вещи, которые не хочется называть словами.

Но это…

– он на мгновение отвёл взгляд,

– это было другое.

С начала 1998 по 2009 год – одиннадцать лет – в разных округах Гранады и близлежащих городках происходили, казалось бы, не связанные между собой трагедии. Пожилые мужчины и женщины, часто прикованные к постели или инвалидной коляске, уходили из жизни.

Официальная версия – самоубийство.

Иногда – передозировка снотворного. Иногда – отказ от еды. Иногда – письма, написанные слабеющей рукой.

– Все случаи были подтверждены как суициды. А потому ни один из них не вызывал юридических вопросов. Они происходили в разных районах, обслуживались разными полицейскими участками, и между ними не находилось ничего общего.

До 2009 года.

Тогда в наш участок обратился молодой человек. Он был встревожен и зол. Сказал, что сиделка, присматривающая за его отцом, «внушила» тому мысль о самоубийстве.

Он рассказал, что отец в последнее время стал апатичным, замкнутым. А потом – внезапно «принял решение уйти».

И всё – после частых бесед с одной женщиной, которая, по его словам, говорила старому мужчине, что жизнь уже позади, страдания избыточны, и что есть способ «уйти тихо».

Имя этой женщины – Карла Борхес.

На тот момент она уже более десяти лет работала частной сиделкой. За умеренную плату, без официального оформления, с «рекомендациями по знакомству». Клиентов у неё было много. Особенно среди бедных и одиноких.

Начав расследование, мы были поражены: из 14 подтверждённых случаев самоубийств, 13 имели одну общую нить – именно она ухаживала за этими людьми.

Те, кого мы нашли живыми, рассказывали, что она часто говорила об «освобождении», о «праве уйти», о «тишине, которая лучше боли». Некоторые вспоминали, как она с почти медицинской точностью объясняла способы безболезненного ухода: дозировки, сочетания таблеток, положение тела.

– Она не убивала своими руками, – сказал детектив, – но она вела за собой.

Медленно. Методично. Без крика.

Как пастух ведёт стадо в бездну, только голосом.

Следствие длилось четыре года.

Мы собрали десятки свидетельств, изучили почерки предсмертных записок, медицинские отчёты. Мы видели повторяющиеся формулировки: «меня ничто не держит», «я устал жить», «она сказала, это будет просто».

Карле Борхес были предъявлены обвинения. Но…

Он резко замолчал на пару секунд, будто давал вес следующей фразе.

– Суд признал её невиновной.

Юридически – обсуждение с пациентом самоубийства не является преступлением.

Карлу лишили лицензии. Её обязали пройти принудительный психиатрический курс.

Но больше – ничего.

Ни одного срока. Ни одного дня заключения.

Детектив отошёл от стола и опустил взгляд. Ему не нужны были аплодисменты или сочувствие. Он знал: спустя годы расследований, правда осталась на свободе, а мертвые – в тишине.

В зале на какое-то время повисло напряжённое молчание. Кажется, даже опытные сотрудники Интерпола почувствовали холод.

Агент Нео только тихо добавил:

– Именно это дело, вероятно, стало отправной точкой.

Для него. Для Аластара.

– Жуткая история, – тихо сказала Элли, словно стряхивая с себя мурашки.

Она уже привыкла к тяжёлым делам, казалось бы, видавшая всё, но в этой истории было что-то особенно мрачное – пугающе реальное. Не кровавое. Не резкое. А медленно растекающееся зло, которое привыкли игнорировать.

– А ассистированный суицид так и не удалось доказать в суде? – спросила она. В её голосе звучал не просто профессиональный интерес, а знание системы изнутри – она, как никто, понимала, насколько тонка граница между моральным долгом и юридическим тупиком.

– Нет, – покачал головой детектив Гранада.

– Мы пытались. Но не было ни рецептов, ни выписанных препаратов, ни доказательств прямого подстрекательства. Всё, что у нас было – это показания тех, кто остался жив.

А мёртвые… они молчали.

– Не было ни аудиозаписей, ни дневников. Не было доказательств, что именно с теми, кто в итоге ушёл, она говорила об этом. Всё зиждилось на догадках.

– Это был тупик, – произнёс он, глядя в одну точку, – тупик, который не давал мне покоя все эти годы.

Он ненадолго замолчал. В комнате повисла напряжённая пауза. И вдруг – в его голосе промелькнуло нечто странное: не радость, не злорадство, но спокойствие человека, который наконец увидел справедливость – не в приговоре, а в финале.

– И вот… в январе этого года, – продолжил он уже иначе, – 12 января, Карла Борхес была найдена мёртвой у себя дома.

Лежала в кровати. Спокойная. Смотрела в потолок, будто ждала ответа.

Следов борьбы не было. Все решили, что это самоубийство. Кто-то даже сказал: «Может, совесть всё-таки проснулась, или остатки совести».

Он прищурился, будто заново прокручивал ту сцену.

– Но через пару дней мне позвонил агент Нео, – он кивнул в сторону юного аналитика, – и сказал, что есть основания подозревать: это убийство.

Мы настояли на вскрытии, провели повторный осмотр дома, допросили соседей. И тогда выяснилось главное.

Барбитал.

– Его нашли в её организме. Очень большая доза. Такой, что человек уходит в очень глубокий сон, из которого практически невозможно вернуться. Особенно в её возрасте.

Он говорил ровно, спокойно, как читают приговор.

– Это была инсценировка самоубийства.

Без боли. Без крика. Почти как у её «пациентов».

Но только на этот раз не она была голосом, на этот раз она слушала.

Он провёл взглядом по присутствующим.

– Так Карла Борхес стала первой известной жертвой серийного убийцы, имя которого мы тогда знали только по письму: Аластар.

Он выпрямился и, прежде чем вернуться на своё место, добавил:

– Не знаю, как у вас, – в голосе его не было ни тени сожаления, – но меня её смерть не огорчила.

И мне совсем не стыдно это говорить.

Элли невольно напряглась.

От слов детектива – и от собственных мыслей.

Она тоже уже ненавидела Карлу Борхес. Чувствовала отвращение к тому, что та творила – методично, уверенно, бесследно.

Но…

сам факт убийства, пусть даже самой виновной, всё равно оставался убийством.