Adriano Metaveleno – Игра (страница 12)
– Это ты виновата! Почему ты никогда не говорила, от кого эти рисунки?! – упрекнула она подругу, всё ещё смеясь. – Я же называла его каким-то ненормальным поклонником! А теперь… теперь я понимаю, почему каждый раз, когда ты получала от него посылку, у тебя было это лицо…
Она замолчала, потом вдруг резко ткнула пальцем в лицо Элли:
– Вот-вот! Точно такое же, как сейчас.
Элли попыталась сохранить невозмутимость, но уголки её губ дрогнули. Они обе замолчали на мгновение, а затем, как это бывает у близких друзей, снова рассмеялись – теперь уже вместе.
– Пожалуй, я воспользуюсь Пятой поправкой и отказываюсь свидетельствовать против себя, – с деланным спокойствием ответила Элли, поправляя волосы и слегка отводя взгляд. – Юридическое право, о котором, между прочим, нам обеим хорошо известно.
Айлин подняла брови, но не стала настаивать. Этот ответ был знаком – дальше расспрашивать бесполезно.
– Загадочный, симпатичный… – пробормотала она, подойдя ближе к двери, за которой только что исчез Манс. – И умеет делать из простых вещей что-то необычное и запоминающееся. – Айлин выглянула в коридор, словно надеялась еще раз мельком его увидеть, но тот уже успел скрыться из виду.
Элли стояла у окна, глядя на улицу. В её взгляде читалась сдержанная эмоция – как будто она не просто смотрела, а ждала, когда Манс покажется внизу, уходящий, удаляющийся, исчезающий. Она склонила голову и, уже тише, с искренностью в голосе, произнесла:
– Не повторяй мои ошибки. И постарайся… сильно его не запоминать.
– Но этот неловкий момент будет очень трудно забыть, – всё ещё посмеиваясь, проговорила Айлин, не отрывая глаз от подруги.
Обе замолчали. В кабинете снова стало тихо. Сцена, казалось, завершилась – но у каждой из них внутри осталось ощущение, что что-то только начинается.
По дороге к дому профессора в машине царила полупрозрачная тишина – не гнетущая, но будто оставляющая место для размышлений. Манс сидел за рулем, задумчиво глядя на светофор, когда автомобиль остановился на перекрёстке. Красный свет мигнул в его глазах, и он тихо произнёс, не поворачивая головы:
– Несмотря на то, что мне никогда не нравилось, когда вы пытались нас сводить… – Он сделал паузу, будто пробуя вкус слов на языке. – Я рад, что вы это сделали. Сегодня. Я рад, что увидел её.
Профессор перевёл на него взгляд – с тем вниманием, в котором никогда не было давления. Его голос прозвучал легко, как всегда, с оттенком дружеской иронии, но в нём чувствовалось нечто глубже – опыт, обернувшийся мягкой заботой:
– Иногда взрослый лучше знает, что нужно молодым. Хотя в твоём случае… – он криво усмехнулся, – я всегда знал, что лучше для тебя.
Манс хмыкнул, качнув головой. В голосе прозвучал лёгкий протест, обёрнутый в дружелюбие:
– Хорошо, что ехать недалеко. Не хотелось бы слушать очередную лекцию на эту тему.
– А жаль, – весело возразил профессор. – Из всех моих лекций эта была бы самой короткой. Всего одно предложение: не будь упрямцем, когда дело касается сердца.
Манс покачал головой, но не возразил. Он смотрел в окно, а в отражении стекла будто на мгновение мелькнул образ – её образ.
Когда машина мягко остановилась у дома, профессор открыл дверцу, не спеша выбираясь наружу. Он уже хотел захлопнуть её, как вдруг Манс, облокотившись на руль, наклонился чуть ближе и, прищурившись, сказал с притворной серьёзностью, в которой легко угадывался знакомый профессорский тон, только теперь – в исполнении ученика:
– Не обольщайтесь, профессор. Я ещё вернусь. И на этот раз – обыграю вас всухую. Без пощады. Впрочем как всегда.
Он сказал это с полуулыбкой, в которой слышалось больше тёплой задиристости, чем угрозы, и чуть дернул подбородком, словно бросал вызов.
Профессор остановился, опёрся на дверцу и с хитрым прищуром посмотрел на него сверху вниз:
– Вот теперь ты говоришь, как настоящий ученик, который перерос учителя. Придётся освежить свою защиту Каро-Канн.
– Освежите что угодно. А мат – неизбежен, – усмехнулся Манс, и, не дожидаясь ответа, включил передачу.
Профессор лишь покачал головой, глядя ему вслед. Машина плавно скрылась за поворотом, а воздух на мгновение задержал в себе лёгкое напряжение – не угрозы, нет, – предвкушения. Их следующей партии.
На следующее утро, около девяти, домашний телефон профессора зазвонил с неожиданной прямотой, нарушив привычную тишину его кухни. Голос на том конце провода прозвучал странно – слишком молодой для такого звонка. Почти детский, но с неуверенной попыткой подражать взрослому официальному тону:
– Профессор, вам необходимо явиться в здание по адресу… рядом со зданием окружного суда. К десяти. Это важно. Я сотрудник Интерпола.
Профессор на мгновение замер, прижав трубку плечом. Он хотел задать вопрос, но юноша уже положил трубку. Некоторое время профессор сидел неподвижно, глядя в окно. Потом, приподняв бровь, пробормотал:
– Интерпол… с голосом как у студента первого курса. Что ж, времена меняются.
В 10:20 он уже поднимался по лестнице двухэтажного здания, фасад которого хорошо знал – он читал здесь лекции ещё в начале 2000-х. Теперь же его вызвали сюда как фигуру в расследовании. Не впервые, но каждый раз это казалось новым.
Открыв дверь на втором этаже, он вошёл в просторный кабинет. Свет был рассеянным, окна завешены. Вдоль стены рядом друг с другом стояли три доски – не те, на которых пишут мелом, а специальные стенды, на которые крепятся документы и фотографии. На них были развешаны улики – фотографии предметов, фрагменты отпечатков, наброски. Но больше всего бросались в глаза отдельные кусочки карт городов – с отметками, линиями, стикерами, словно кто-то собирал головоломку из сотен перемешанных деталей.
– Вы опоздали, профессор, – раздался голос от окна. – Но всё же… добро пожаловать. Здесь уже всё готово, чтобы ввести вас в курс дела.
Это был Вутер. Голос у него был мягкий, но стоял он в строгой позе, привычной для человека его статуса. Профессор с лёгким вздохом развёл руками:
– Есть ли кто не знает, но с недавних пор я без машины. А такси не всегда успевают вовремя.
– Все знают, – почти хором ответили присутствующие.
Некоторые улыбнулись, но кто-то взглянул на него с такой серьёзностью, будто знал больше, чем хотел бы. И при этом профессор сразу почувствовал: не все здесь действительно знали, зачем пришли. Но, похоже, все знали о нём всё – про угнанную машину, про тот злосчастный пистолет, про убийство. Даже про то, чего он сам ещё не успел до конца осмыслить.
Он оглядел комнату. Из всех, кто находился здесь, он узнал троих:
Элли – она уже сидела на своём месте, аккуратно перелистывая папку. Пунктуальность была в её характере.
Заместитель директора Интерпола Адриен Вутер.
И агент Прага – тот самый, с которым они пересеклись в офисе «Олимп».
Остальные были ему незнакомы. Один мужчина в очках, сидящий в углу, быстро что-то записывал в блокнот. Женщина у окна делала вид, что читает материалы, но всё время косилась на профессора.
Он понял: это не просто собрание. Это начало новой партии – и фигуры уже расставлены на доске.
– Давайте начнём. У нас много дел, а времени почти нет – уже сентябрь, – сказал Адриен Вутер, отрывисто и без лишних вступлений. Его голос, ровный, как хорошо отточенная сталь, прозвучал в комнате с неожиданной ясностью, сразу заставив всех присутствующих сосредоточиться.
Он сделал шаг вперёд и перевёл взгляд с Элли на профессора:
– Итак, профессор. Элеонор. Я начну с самого начала, чтобы вы поняли, с чем мы имеем дело.
Он жестом указал на большой экран, установленный у стены. Белое поле медленно заполнилось текстом, который тут же захватил внимание всех, кто сидел в зале. Чёрные строки были выровнены по центру, словно это было не письмо, а манифест.
– В конце прошлого года, – продолжил Вутер, – на имя генерального директора Интерпола поступило электронное письмо. Анонимное. Но написано оно было с такой хладнокровной уверенностью, что мы сразу поняли: это не розыгрыш и не шизофренический бред.
Он сделал короткую паузу, словно давая тексту время остыть на экране, и начал читать вслух:
– Аластар.
Подпись внизу была лаконичной, почти вызывающе простой:
Голос Вутера звучал безукоризненно чётко, но именно в этой сухой, почти канцелярской подаче и крылась особая угроза. Текст, выведенный на экране, был пугающим сам по себе, но, произнесённый этим спокойным, взрослым голосом, он будто оживал. Элли, несмотря на то, что уже прочитала письмо с экрана за пару секунд – зрение у неё было чуть лучше, чем у профессора, но вполне достаточное, – не отрываясь слушала каждое слово. Из уст Вутера письмо звучало как объявление войны.
Профессор нахмурился. Он тоже читал текст, но, в отличие от Элли, не спеша. Каждую строчку он пропускал сквозь внутренний фильтр логики и интуиции, словно ища в ней неочевидное. В какой-то момент он поднял взгляд на Вутера, но ничего не сказал.
В комнате стало тише. Кто-то задвинул ручку блокнота, кто-то шумно перелистнул страницу. Остальные смотрели либо на экран, либо на тех, кто теперь стал центром внимания.