Адриана Вайс – Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости (страница 30)
Идти к капищу с Тиром и Роландом, которые бросят меня при первой же опасности? Так это верная смерть. Отказаться от своей затеи и не принести графу доказательств? Тоже самое — та же смерть, только отложенная на шесть дней. А так…
Так у меня появляется шанс.
Шанс не просто добраться до места живой, но и сделать это максимально быстро. Получить доказательства для графа. И, возможно, найти способ помочь Рэйку.
Да, Риардан — мерзавец. Но он, на минуточку, еще и огромный, огнедышащий дракон.
А, если там, у капища, нас действительно ждут сектанты с их темной магией, то лучшего телохранителя, чем он, мне не найти во всем этом мире.
Ступор Риардана длится недолго. Он сменяется новой, еще более темной волной ярости.
— Не смей шутить со мной, Хелена, — рычит он, и его голос падает до угрожающего шепота. — Убирайся в свою цитадель, пока я не передумал и не вернулся к разговору о твоих прошлых… прегрешениях.
Он думает, что может меня запугать. Что одно напоминание о вине книжной Хелены заставит меня поджать хвост. Какая наивность.
— Можете возвращаться к любому разговору, герцог, — отвечаю я, гордо вскидывая подбородок. — Мой ответ от этого не изменится. А по поводу капища я не шучу.
Риардан, едва сдерживая ярость, делает шаг ко мне.
— Зачем тебе это? — цедит он сквозь зубы. — Зачем?!
— Я уже сказала, — отвечаю я, не отводя взгляда. — Я хочу предотвратить бойню. Если ничего не сделать, погибнут люди… много людей.
«А еще я не хочу превращаться в обезумевшего от темной магии монстра, которого вы с таким праведным гневом прикончите», — добавляю я мысленно.
Но эту часть моего плана ему знать совсем не обязательно.
Риардан издает презрительный, горький смешок.
— Тебе так понравилось это место? Так полюбились его обитатели, что ты решила стать их спасительницей?
— Если вы хотит знать мое мнение, то это место вообще не должно существовать, — холодно отвечаю я, и в моем голосе звенит праведное возмущение. — Даже обычная тюрьма более цивилизованное и подходящее место. Потому что это — ни что иное, как гладиаторская арена, жестокий социальный эксперимент!
Я смотрю ему прямо в глаза, и вся моя боль, все мое негодование несправедливостью этого мира, выплескиваются наружу.
— В чем, скажите, виноваты дети, которые здесь рождаются? Которые вынуждены с малых лет работать, чтобы не умереть с голоду? Разве вина Крома, сосланного за браконьерство, сопоставима с виной графа Версена, подозреваемого в государственной измене? Разве грехи самых обычных людей, крестьян и простолюдинов, настолько велики, что их нужно просто вышвырнуть посреди дикого леса, без всякой поддержки, и оставить их грызться друг с другом за кусок хлеба до конца своих дней? Это никакое не наказание и не правосудие. Это — живодерня!
Я замолкаю, тяжело дыша, и чувствую, как меня начинает бить дрожь.
Эмоциональный всплеск опустошил меня, оставив после себя гулкую, звенящую пустоту. Я высказала ему все, что думаю, не как хитрая интриганка Хелена, а как Алена, женщина из другого мира, для которой все это — форменная дикость.
— Полюбить это место? — продолжаю я, отвечая на его предыдущий саркастичный вопрос, и в моем голосе звенит горькая усмешка. — Только больной на голову человек может полюбить это место. И, тем не менее, люди вынуждены жить здесь.
Я невольно вспоминаю похотливую ухмылку бородача у ворот, и меня передергивает от омерзения.
— Да, благодаря вашим стараниям, здесь хватает отъявленных мерзавцев. Но здесь есть и те, кто еще не потерял остатки чести, кто еще готов прийти на помощь, здесь есть дети, которые не знают другого мира. Никто из них не заслуживает такой жестокой и бессмысленной смерти.
Я, наконец, выдыхаю.
Я сказала все.
Я жду, что сейчас Риардан снова взорвется. Что подойдет, снова схватит меня за горло, прошипит очередное оскорбление. Я почти физически готовлюсь к этому, напрягая все мышцы.
Но герцог просто смотрит на меня. Тяжелым, долгим, непроницаемым взглядом.
И мне становится не по себе от этой тишины.
Кажется, будто он смотрит не на меня, а сквозь меня, словно мои слова запустили в его голове какой-то сложный, болезненный процесс. Он мысленно находится где-то далеко, не здесь.
Эта тишина пугает больше, чем его ярость.
Наконец, Риардан вздрагивает, как от удара. Резко отворачивается, будто вид моего лица стал для него невыносим.
— Хорошо, — голос его звучит глухо, напряженно. — Я возьму тебя.
Я не верю своим ушам.
— Но, — он оборачивается, и в его серебряных глазах снова плещется холодное, драконье пламя, — если там ничего не окажется, Хелена. Если это окажется ловушкой, или очередной твоей игрой… клянусь, одними разговорами ты не отделаешься!
Глава 29
Я смотрю на нее, и мой насмешливый вопрос о том, полюбила ли она это место, застревает в горле от ее пламенной, безумной тирады.
Первый мой порыв — раздражение. Чистое, незамутненное раздражение.
Как она вообще смеет? Хелена критикует указ короля, который повелел превратить Сумрачную Крепость в тюрьму для отбросов. Она, преступница, осуждает правосудие. Снова разыгрывает из себя невинную жертву, вещает что-то о высшей справедливости, которой в ее собственном сердце нет и капли.
Какое высокомерие.
Какая наглость.
Но чем дольше она говорит, тем сильнее это раздражение смешивается с другим, куда более тревожным чувством.
Она… верит. Демоны ее подери, она сама верит в то, что говорит!
В ее голосе звенит не фальшь актрисы, а неподдельное, праведное негодование. И самое ужасное… я не могу не признать, что в ее словах есть доля жуткой, неудобной правды.
Кром, сосланный за браконьерство, и граф Версен, подозреваемый в измене. Равны ли их преступления? Нет. Справедливо ли то, что они отбывают наказание в одинаковых условиях? Нет.
А потом она говорит о детях.
И эти слова попадают в незажившую рану в моей собственной душе. Я вспоминаю споры в Королевском совете. Я помню, как несколько старых, благородных домов просили монарха проявить милость. Забирать детей, рожденных в этой дыре, отправлять их в приюты, давать им шанс. И я был согласен с их доводами.
Вот только король был непреклонен.
«Отбросы общества не способны породить ничего, кроме новых отбросов», — отрезал он тогда, и на этом разговор был окончен.
И вот теперь я слышу тот же самый аргумент, ту же самую мольбу о справедливости. Но не от благородных аристократов. А от нее. От Хелены. От самой циничной, эгоистичной и беспринципной женщины, которую я когда-либо знал.
Как это вообще возможно? Как она, самовлюбленная и отвратительная интриганка, способна на такие мысли? На такое сострадание?
Это… это ломает все, что я о ней знал.
Это либо самая искусная маска, которую она когда-либо надевала, либо…
Либо передо мной действительно стоит совершенно другая женщина?
Эта мысль, безумная, невозможная, обжигает холодом.
Я смотрю на нее — дрожащую от собственного эмоционального всплеска, с горящими глазами, — и чувствую, что стою на краю пропасти.
Еще шаг — и меня поглотит безумие Хелены.
Ее слова… они абсурдны. Они невозможны. И все же, они звучат с такой отчаянной искренностью, что проникают под кожу. Даже если она действительно так считает, я не могу воспринимать это иначе, кроме как манипуляцией.
Хелена видит, что прямая ложь не работает. Видит, что угрозы бесполезны. И теперь пытается играть на сострадании. Вызвать жалость. Втереться в доверие. Чтобы, как только я ослаблю бдительность, нанести удар.
Она не просто так рвется в это капище. Она хочет что-то там найти. Что-то, что даст ей силу, преимущество. Я ведь прав, Хелена?
Впрочем, пусть.
Пусть эта странная женщина, которую я больше не узнаю, летит со мной. Так я, по крайней мере, буду держать ее на виду. Смогу контролировать каждый ее шаг.
— Хорошо, — голос мой звучит глухо, напряженно. — Я возьму тебя.
Я отворачиваюсь, не желая больше видеть ее удивленное лицо.