Адриана Мэзер – Убивая Ноябрь (страница 4)

– Я просто надеялась, что ты сможешь мне это объяснить.

– Не говори глупостей. – Одним плавным движением она вздергивает подбородок и отворачивается от меня. Не удивлюсь, если она отрабатывала этот театральный жест перед зеркалом – на случай, если ее кто-нибудь разозлит.

Иду следом за ней в гостиную. Она открывает высокий шкаф, достает из него две черные накидки с капюшонами, длиной до пола, и протягивает мне одну из них.

Я с любопытством осматриваю накидку – шерстяную, подбитую бархатом. В карманах лежат перчатки.

– Это что, мантия?

– Это плащ, – поправляет она, – причем безупречного качества.

Примерно на уровне сердца, с левой стороны груди, на плаще виднеется герб, который я заметила в кабинете у Блэквуд. Он вышит серебряными и бордовыми нитками.

– Historia Est Magistra Vitae, – вслух произношу я. С латинскими корнями у меня все отлично, я много чего запомнила, когда стала интересоваться происхождением разных имен, но в грамматике я полный ноль. – История, учитель, жизнь?

– История учит жизни – девиз Академии Абскондити, – произносит Лейла и вздыхает так, словно вовсе не хочет в тысячный раз повторять одно и то же. – Бордовый цвет – символ терпения в бою. Серебряный – символ мира. Дуб означает силу и долголетие. Факел – правдивость и ум. А сфинкс – всезнание и скрытность.

Не успев закончить фразу, Лейла уже распахивает дверь и стремительно выходит в коридор.

Иду за ней. Закрываю за собой дверь в наши комнаты, натягиваю плащ, думая про украшающий его герб. В каменном коридоре светлее, чем прошлой ночью, но по-прежнему холодно, и от этого мне не по себе.

Лейла не просто назвала мне школьный девиз, а старательно перечислила символы школы. Я прикусываю губу. Странно, что для герба выбрали цвета, символизирующие мир и одновременно терпение в бою, ведь это, казалось бы, полные противоположности. А еще я, конечно, совсем не разбираюсь в гербах, но точно знаю, что сфинкс чаще всего связан с египетской или греческой культурой.

– Так вот, насчет здешней секретности…

– Нет.

Я внимательно гляжу на Лейлу. Интересно, что бы случилось, если бы она встретилась с моим отцом. Зуб даю, они бы переиграли друг друга в гляделки, но при этом не проронили бы ни слова. Наверняка она из тех девчонок, которые притворяются, что никогда не пукают, а если вдруг допускают оплошность, то от ужаса хлопаются в обморок. Я фыркаю от смеха.

Лейла резко оборачивается ко мне:

– Что такое?

Раздумываю, не рассказать ли ей о том, что мне пришло в голову.

– Слушай, мы ведь тут вместе, правильно? Ну, в смысле, в этом, не знаю, замке. По крайней мере на ближайшие две недели, пока не разъедемся по домам на праздники. – Пока не разъедемся по домам, и точка.

Она хмыкает:

– Я не поеду домой ни на какие праздники.

Вглядываюсь ей в лицо, пытаясь отыскать хоть намек на какое-то чувство, но ничего не вижу. Я с ума сойду, если не вернусь домой на праздники.

– Ну и ладно. В любом случае мы могли бы провести это время с толком.

Лейла, не глядя на меня, сворачивает в каменный коридор, в стенах которого прорезаны узкие стрельчатые окошки. Стена такая толстая, что подоконники вполне можно было бы приспособить под сиденья. Представляю, как когда-то из окон выглядывали лучники, как они встречали противников дождем из стрел.

– В этом здании нужно освоиться, – объявляет Лейла, пропустив мимо ушей мое предложение. – Коридоры проложены не по прямой, но важно помнить, что снаружи здание прямоугольное. Если держаться наружной стены, всегда сумеешь найти дорогу.

Я словно беседую с сотрудницей нашего супермаркета Агнес: та вечно что-то напевает себе под нос и едва обращает внимание на окружающих. Вместо того чтобы отвечать на твои вопросы, она говорит о том, о чем в этот момент думает. У нас с Эмили она вместо печеньиц с предсказаниями. Если Агнес замечает, что спаржа быстро портится или что ростки на картошке похожи на пальцы зомби, мы знаем, что ничего хорошего нас не ждет. Но вот если Агнес объявляет, что скоро подвезут новую партию мороженого, значит, день будет отличным.

– А если ты оказалась на улице, во внутреннем дворике или в саду, значит, ты где-то в центре прямоугольника, – продолжает Лейла ровным тоном, словно читает мне текст из путеводителя. – Все здание трехэтажное, кроме башни. В ней четыре этажа.

– Там находится кабинет Блэквуд, – прибавляю я, радуясь, что хоть что-то запомнила.

– Да, – соглашается она и бросает на меня удивленный взгляд. – Можешь ориентироваться по этой башне. Если считать, что башня – северное крыло, то спальни девочек – восточное. Ровно напротив нас, в западном крыле здания, расположены спальни мальчиков.

Пока мы идем, я считаю двери и повороты, подмечаю то трещину в стене, то чуть более крутую ступеньку. На ярмарках все дети обычно таскались за мной, потому что мне достаточно было один раз обойти территорию, чтобы запомнить, где что находится. Папа говорит, это оттого, что я как одержимая изучала и запоминала каждый сантиметр леса у нас за домом, а ориентироваться в лесу в миллиард раз сложнее, чем в здании или на сельской ярмарке.

Лейла доходит до конца коридора, спускается на три ступеньки вниз и сворачивает налево.

– Полагаю, что расписание занятий здесь совсем не похоже на все, к чему ты привыкла. Некоторые занятия следуют друг за другом, но чаще всего между уроками делают перерыв, потому что они почти всегда требуют значительных физических усилий. Самые загруженные дни здесь – с понедельника по пятницу, в выходные занятий меньше. Но преподаватели могут в любой момент вызвать учеников на импровизированное испытание. – Она убирает выбившуюся прядку волос. – Мы входим в северное крыло. Здесь расположены классы и кабинеты преподавателей. – Она указывает на стену. – А в южном крыле общие помещения – обеденный зал, библиотека, оружейные и так далее.

Я резко останавливаюсь.

– Погоди. Что еще за оружейные?

Она тоже останавливается.

– У нас довольно обширная коллекция рапир. И едва ли не лучшие в мире луки и ножи.

Чувствую, как мой рот расползается в улыбке. Я в жизни не держала в руках настоящую рапиру. Папа позволял мне упражняться только с деревянной, и я немало их переломала, потому что упражнялась очень охотно. Где, говорите, у вас тут целая комната ножей и луков? Мне туда.

– Но вот яды могли бы быть и получше, – продолжает Лейла, словно беседуя сама с собой. – Правда, сейчас об этом не стоит и говорить, ведь до того крыла мы доберемся только в обед.

Улыбка разом сползает с моего лица.

– Яды?

– Я слышала, что в следующем семестре программу расширят, значит, все еще может измениться. – Она говорит так, словно речь о самом обыденном предмете.

Насколько я понимаю, учить обращению с ядами имеет смысл в двух случаях – если ты собираешься эти яды применять или если считаешь, что кто-то может подсунуть яд тебе. Ни та ни другая причина мне вовсе не по душе.

– А ради чего нам изучать яды?

Она смотрит на меня так, словно не верит, что я это всерьез.

– Ты рада, что мы работаем с ножами, но не понимаешь, зачем изучать яды? Если ты пытаешься изобразить наивность, у тебя не слишком-то здорово получается.

Пристально смотрю на нее:

– Обращаться с ножами, стрелами и рапирами – полезное умение. А яды нужны исключительно для того, чтобы вредить другим людям.

– Конечно. А ножи – для щекотки, – с безразличным видом отвечает она и шагает дальше. – У тебя встреча со специалистом по тестированию. Его кабинет в конце этого коридора.

Я хватаю ее за запястье, но не успеваю удержать – она мгновенно вырывается. И глядит на меня в упор. А я впервые обнаруживаю на ее лице признаки хоть какого-то чувства.

– Никогда так не делай.

– Не брать тебя за руку? Ладно, прости. Но можешь прервать экскурсию, а? Что тут у вас за история с ядами и наказаниями по принципу «око за око»? – Ощущение, что в этой школе что-то не так, нарастает с каждой минутой. У меня возникает смутное подозрение, что я чего-то не знаю об этом месте, хотя должна бы. – И с гибелью учеников? Знаю, мне нельзя спрашивать, кто были эти ученики и все такое, но ты можешь хоть что-то мне объяснить? Мне уже пора нервничать или как?

На мгновение мне кажется, что она растерялась.

– Я не знаю, что ты хочешь услышать.

– Правду. Зачем нашим родителям отправлять нас в изолированную от внешнего мира школу, в которой все правила подразумевают, что нам неминуемо грозит опасность? Мне не нравится не знать, где я оказалась, но еще больше не нравится мысль, что мой отец скрыл от меня информацию.

– Здесь опасностей меньше, чем где бы то ни было, – говорит Лейла с таким видом, будто я оскорбила ее в лучших чувствах.

– Мне так не кажется.

Она наклоняется ко мне и ровным голосом говорит:

– Я просила тебя больше не изображать наивность.

– Я ничего не изображаю. – Замолкаю, подбирая слова. Нутром я чую, что нужно идти ва-банк. – Мне жаль, что мои вопросы тебя раздражают, но, раз уж моего отца здесь нет…

– Говори тише. – Ее голос звучит повелительно, гневно. Она оглядывает пустой коридор и с силой, которой я от нее не ожидала, тащит меня обратно на лестницу, по которой мы сюда пришли. – Может быть, ты не притворяешься. Может быть, ты действительно не знаешь. Но глупость – не оправдание. – Она говорит чуть слышно, почти шепотом, но в ее тоне явно слышится обвинение.