Адриана Мэзер – Убивая Ноябрь (страница 6)

– А, ну и хорошо. Тогда давайте перейдем к вопросам, – предлагаю я уже с меньшим энтузиазмом.

Он проводит ладонью по своей бородке и хмуро смотрит на меня.

– Ты интраверт или экстраверт?

– Экстраверт. На все сто процентов, – отвечаю я.

– Есть ли у тебя травмы, так или иначе ограничивающие свободу движений?

– Не-а. Никаких травм.

– Насколько хорошо у тебя развито чувство равновесия? Ты способна пройти по карнизу, по ветке дерева, по канату?

Я буквально чувствую, как лоб у меня собирается в складки, пока я обдумываю этот вопрос. К чему он вообще ведет, интересно? Он как будто проверяет мою готовность заниматься экстремальными видами спорта, а не академические способности.

– По ветке дерева. У вас тут правда есть ученики, способные ходить по канату?

– Насколько хорошо ты умеешь лазать? – продолжает Коннер, проигнорировав мой вопрос.

– Отлично.

Он на миг поднимает на меня глаза:

– Что в твоем понимании отлично?

Похоже, его вопросы вообще не коснутся моих успехов в учебе.

– Лучше всего я лазаю по деревьям, но могу взбираться и на скалы, и по столбам… могу влезть на что угодно, если только у этого предмета есть фактура и я найду за что ухватиться. У нас было… – Я обрываю себя на полуслове, не успев рассказать ему, что в Пембруке мои друзья частенько держали пари насчет того, на что я смогу влезть и насколько быстро. Первое правило, напоминаю я себе.

Он вскидывает брови.

– Свет или темнота?

– И то и то.

– Свет или темнота?

– Говорю же, мне все равно.

– Я рад, что ты так считаешь, – произносит он с таким видом, что мне сразу ясно: он вообще ничему такому не рад. – Но когда я предлагаю тебе выбор, то ожидаю, что ты выберешь один вариант.

Я невольно сдвигаюсь со своего места на диване, хотя сидела вполне удобно.

– Темнота.

– Почему? – спрашивает он и снова глядит на меня.

– Ну… – произношу я и замолкаю. – Темнота меня не пугает, но порой бывает очень полезна.

Он кивает и делает какую-то пометку. На данном этапе нашей беседы я бы многое отдала, чтобы узнать, что он записал.

– Как тебе кажется, какое чувство у тебя развито сильнее других?

– Хм-м. Дайте-ка подумать.

Когда я была еще совсем маленькой, мы с папой начали играть в такую игру: одному из нас завязывали глаза и другой уводил его в лес близ нашего дома. На протяжении пяти минут ведущий петлял и ходил кругами, пытаясь как можно сильнее запутать того, у кого были завязаны глаза. Но если второй игрок вслепую умудрялся найти обратную дорогу и добраться до дома, он выигрывал. Я всегда выигрывала благодаря слуху и осязанию: я вслушивалась в звуки леса и касалась руками деревьев. Папа же утверждал, что всегда искал путь назад, к дому, полагаясь на обоняние. Я по-прежнему считаю, что это просто невероятно. Он стал придумывать для меня такие стратегические игры на природе, когда мне исполнилось шесть. После того, как умерла мама. В длинные выходные мы уезжали за город с палаткой, и он учил меня самым разным вещам. Пожалуй, это были навыки выживания, но мне тогда казалось, что это сложные загадки и игры. Папа никогда ничего такого мне не говорил, но, думаю, он пытался вымотать меня, и физически, и духовно, чтобы у меня не оставалось сил на вопросы о маме.

Коннер прочищает горло:

– Следующий вопрос.

– Погодите, у меня есть ответ.

Он с многозначительным видом смотрит мне прямо в глаза:

– Я сказал «следующий вопрос», Новембер.

– Сочетание слуха и осязания, – быстро говорю я, прежде чем он снова открывает рот. Не потому, что мне не хочется оставить вопрос без ответа, но потому, что мне не нравится, когда меня затыкают.

Он не реагирует.

– Что ты выберешь: влезть на дерево, отправиться к морю или не чувствовать боли?

Я колеблюсь. Папа частенько устраивал такие личностные тесты – мне они представлялись своего рода загадками. Я всегда шутила, что это в нем говорит бывший сотрудник ЦРУ. Но теперь мне очень хочется разобраться, как связаны между собой поездка к морю, мое наиболее развитое чувство и то, какое время суток я предпочитаю, день или ночь.

– Это несложный вопрос, – говорит Коннер, и мой мозг мгновенно берется за дело.

Влезть на дерево, вероятнее всего, означает, что ты хочешь здорово провести время, насладиться настоящим моментом. Отправиться к морю? Ты покидаешь привычную среду обитания, потому что она тебя не удовлетворяет. Не чувствовать боли… не очень понимаю, что за этим может стоять, кроме прямого значения.

Коннер тянет себя за бороду и, делая заметки, смотрит куда-то между своей папкой и мной.

– Не чувствовать боли, – говорю я, хотя мне куда больше подходит вариант «влезть на дерево». Вот только если я что-то и поняла насчет этой школы, так это то, что здесь не в цене беззаботное веселье.

Он что-то бурчит себе под нос.

– Что у тебя с пространственной координацией?

– Все в порядке.

– С физической выносливостью?

– Я всю жизнь занималась самыми разными видами спорта… так что хорошо.

– С шифрами?

– В смысле, с их разгадыванием? – Черт, этот мужик не тратит зря ни единого словечка.

– С разгадыванием и созданием.

Я пожимаю плечами:

– У меня нет опыта.

Он поднимает на меня глаза, и я чувствую, что он мне не верит.

– Что ж, хорошо. Это задаст нам отправную точку в выборе занятий.

Ну конечно, занятия. Только теперь я понимаю, что занятия, о которых говорили и Блэквуд, и Лейла, – не просто курсы по выбору, а собственно программа обучения. Не то чтобы я расстроюсь, если не буду здесь изучать математику и английский, но меня изумляет, что в старшей школе можно вот так игнорировать общеобразовательные предметы.

Коннер опускает свою кожаную папку на стол. Смотрит на нетронутую еду на подносе.

– Ты разве не хочешь хлеба с джемом?

– Нет, спасибо. Пожалуйста, ешьте, я не хочу, – говорю я, стараясь не смотреть на аппетитные ломтики хлеба.

– Ты, наверное, голодна. Ты ведь еще не завтракала, – говорит он с улыбкой.

После того как мне что-то подмешали, чтобы доставить сюда, я точно не соглашусь попробовать этот хлеб. Смотрю ему прямо в глаза:

– Это ведь кабинет тестирования и вы меня здесь тестируете? Поэтому я не могу не думать, что эта еда тоже часть теста, и мне совсем не хочется знать, что к ней подмешано.

Выражение его лица меняется, словно он нашел, что искал.

– Ты недоверчива. Или, возможно, попросту не доверяешь мне.

Его слова меня ошеломляют. Впервые в жизни кто-то счел меня недоверчивой. Отчего-то мне кажется, что эти его слова отличаются от всего, что он говорил прежде, как будто теперь он проверяет на прочность мою психику, а не просто собирает информацию.

– Не люблю дважды совершать одну и ту же ошибку, – осторожно поясняю я.