Аделя Галиуллина – Формула возрождения (страница 9)

– Мне все равно, – Вивьен потерла виски. – Просто… почему в этом месте так сложно просто учиться? Обязательно нужны интриги и драмы?

Вечер опустился на кампус. Несмотря на отсутствие профессора, Вивьен пришла в лабораторию №4. Привычка оказалась сильнее.

Она щелкнула выключателем. Помещение, залитое холодным светом ламп, показалось ей огромным и оглушительно пустым без высокой фигуры Стерлинга в углу.

Работа заняла от силы полчаса. В тишине слышался только гул приборов и её собственное дыхание.

Закончив, Вивьен подошла к столу профессора. Постояла секунду в нерешительности, а затем, оглянувшись на дверь, села в его кресло. Это было маленькое святотатство, но никто не видел.

Она лениво крутнулась на стуле, глядя на пустую доску, где еще остались следы его формул.

Мысли снова вернулись к словам Дерека. "Калеб – это скука". Дерек – самовлюбленный идиот, но в одном он, черт возьми, прав. С Калебом было спокойно, уютно и… скучно.

А здесь… в этой пустой, холодной лаборатории, пропитанной запахом опасного, сложного человека, её сердце билось быстрее. Здесь был вызов. Здесь была жизнь.

Она взяла желтый стикер и ручку. Быстро, размашисто написала:

«Инвентаризация проведена. Ничего не взорвано (к моему глубокому сожалению). Жду вашего возвращения. Вивьен Рейн»

Она приклеила записку на окуляр его любимого микроскопа.

«Возвращайтесь скорее, профессор», – подумала она, гася свет. – «Мне катастрофически не хватает поводов для злости».

Она вышла в пустой коридор, чувствуя, что среда просто не может наступить достаточно быстро. Но время, вопреки её нетерпению, не шло – оно неслось.

И вот среда настала.

8:00 утра. Лекционный зал был заполнен до отказа, но тишина стояла такая, что можно было услышать, как пылинка падает на пол. Воздух казался наэлектризованным, потрескивающим от напряжения.

Профессор Стерлинг вернулся из Бостона.

Он выглядел не уставшим после поездки, а, напротив, устрашающе свежим, собранным и еще более строгим, чем обычно. Взгляд его холодных глаз сканировал ряды, ища жертву для интеллектуального жертвоприношения.

Стерлинг не стоял за кафедрой. Он ходил между рядами, как хищник, задавая вопросы в бешеном темпе, не давая времени на раздумья.

– Биодоступность при внутривенном введении?

– Сто процентов, – отчеканила Вивьен.

– Метаболизм первого прохождения?

– Печень. Снижение концентрации лекарственного вещества до его попадания в системный кровоток, – ответила она четко.

– Период полувыведения варфарина?

– От 20 до 60 часов. В среднем 40.

Внезапно Стерлинг резко остановился прямо у её парты. Его тень накрыла её тетрадь.

– Взаимодействие с амиодароном?

Вивьен на секунду задумалась. В голове замелькали страницы учебника.

– Амиодарон ингибирует метаболизм варфарина через цитохром, что повышает концентрацию антикоагулянта и риск кровотечений. Нужно снизить дозу варфарина на… – она заколебалась, – двадцать пять процентов.

В аудитории повисла мертвая тишина. Стерлинг медленно снял очки, сложил их с тихим щелчком и посмотрел на неё. Его лицо окаменело. Злость в его глазах была не горячей, яростной, а ледяной, спокойной, от чего становилось по-настоящему жутко.

– На двадцать пять процентов? – переспросил он тихо, но его голос был слышен в каждом углу зала. – Вы только что убили пациента, студентка.

Вивьен почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Рекомендованное снижение дозы – от 30 до 50 процентов. Ваш пациент умер от внутреннего кровотечения, пока вы гадали на кофейной гуще.

– Но в некоторых протоколах указан диапазон… – попыталась возразить Вивьен, чувствуя, как внутри закипает обида.

– В моей аудитории есть только один протокол – точность! – перебил он. – Вы ошиблись.

Он наклонился к ней, упершись руками в край её парты, нависая над ней.

– И если вы думаете, что ваш статус моей ассистентки, доступ в мою святая святых – лабораторию – и то, что вы моете мои пробирки, дает вам право на поблажки или право на «почти правильный» ответ – вы глубоко заблуждаетесь. Наоборот. Я буду спрашивать с вас в три раза строже, чем с остальных. Вы – моё лицо. И прямо сейчас это лицо выглядит вопиюще некомпетентным.

Вивьен сидела, выпрямив спину, сжимая ручку так, что побелели костяшки пальцев. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. Сотни глаз смотрели на неё. Но она держала удар, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда, хотя внутри всё горело от унижения.

Стерлинг выпрямился, надел очки и отвернулся.

– Садитесь.

Весь оставшийся день прошел как в тумане, наполненном шепотками за спиной и тяжелым ожиданием. Вивьен казалось, что её кожа до сих пор чувствует на себе тот ледяной взгляд. Ей нужно было выплеснуть это напряжение, и пять часов вечера стали для неё точкой невозврата.

В 17:00 Лаборатория №4 содрогнулась от яростного звона.

Вивьен стояла у стеклянного шкафа, яростно сортируя химическую посуду. Она расставляла колбы и мензурки по размеру с такой силой, что стекло опасно звенело, ударяясь друг о друга.

В ней всё ещё бурлила злость. Она знала материал! Это была просто погрешность! Но он унизил её перед всем потоком.

Профессор Стерлинг сидел за своим рабочим столом в другом конце лаборатории, заполняя журнал исследований. Он не поднимал головы, но слышал этот агрессивный звон. Он прекрасно понимал её состояние.

Он отложил ручку, вздохнул и встал.

Подойдя к кофемашине, он начал привычный ритуал: щелчок тумблера, глухое гудение помпы, шипение пара. Аромат свежемолотого кофе начал медленно заполнять стерильное пространство.

Вивьен не оборачивалась, продолжая греметь инвентарем, словно хотела разбить эти чертовы колбы. Внезапно прямо рядом с её рукой на черную поверхность стола опустилась изящная фарфоровая чашка. Дымящийся черный кофе.

Вивьен замерла с колбой в руке. Аромат был одурманивающим.

Она медленно повернула голову. Профессор Стерлинг стоял рядом, небрежно опираясь бедром о соседний стол. В руках у него была вторая чашка.

Он сделал кофе для неё.

– Вы разобьете казенное имущество, если продолжите в том же духе, – спокойно произнес он, глядя на неё поверх очков. – Пейте. Это арабика из Эфиопии. Она успокаивает нервную систему. Или, по крайней мере, переключает агрессию на анализ вкусовых оттенков.

Вивьен посмотрела на темную жидкость, потом на него. В её взгляде смешались недоверие и обида.

– Я думала, ассистентам не положено пить кофе с начальством, – язвительно ответила она. – Особенно с тем, которое считает их некомпетентными.

Стерлинг сделал глоток, полностью игнорируя её выпад.

– Я не сказал, что вы некомпетентны, студентка. Я сказал, что вы ошиблись.

Он легким жестом пригласил её взять чашку. Вивьен колебалась секунду, но запах был слишком соблазнительным, а день – слишком тяжелым. Она взяла чашку. Тепло тонкой керамики мгновенно согрело её холодные пальцы.

Они стояли рядом в тишине лаборатории, не работая. Просто пили кофе. Солнце уже садилось, окрашивая стены в оранжевые тона.

– Вы обиделись, – констатировал Стерлинг, не глядя на неё.

– Я злюсь, – поправила Вивьен, глядя в свою чашку. – Разница в пять процентов – это дискуссионный вопрос в клинической практике.

– В медицине нет дискуссий, когда речь идет о жизни, – отрезал он, но уже без утренней жесткости.

Повисла пауза. Стерлинг подошел к окну, глядя на закат.

– Вы когда-нибудь были в горах?

Вивьен удивленно моргнула от такой резкой смены темы.

– На Кавказе. Пару раз.

– Горы не прощают ошибок, – задумчиво произнес он, словно говорил сам с собой. – Один неверный шаг, один плохо завязанный узел, одна секунда потери концентрации – и гравитация побеждает. Я люблю горы. Они честные. Они не льстят и не прощают.