Аделя Галиуллина – Формула возрождения (страница 7)

Стерлинг вышел из тени. Его взгляд изменился. Это больше не был взгляд судьи; это был взгляд мастера, увидевшего другого мастера в момент кризиса. Он подошел вплотную. От него пахло кофе и свежим дождем – резкий контраст с едким формалином зала.

– Позвольте, – он не спрашивал, он просто взял её руку в свою.

Его ладонь была огромной, горячей и удивительно надежной. Он накрыл её пальцы своими, корректируя захват рукоятки. Вивьен затаила дыхание. Она чувствовала его грудь почти у своей спины, чувствовала его размеренное дыхание.

– Не бойтесь материала, – негромко произнес он прямо над её ухом. – Он сопротивляется только тогда, когда вы пытаетесь его подчинить. Почувствуйте его структуру. Ведите плавно, словно это смычок, а не нож.

Они сделали движение вместе. Одно плавное, почти балетное движение. Лезвие скользнуло сквозь ткань, как сквозь масло, оставляя за собой идеальный, ровный срез.

Вивьен выдохнула. Она посмотрела на образец – он был совершенен.

Адриан не спешил убирать руку. Секунду или две они стояли так – в тишине пустого морга, соприкасаясь руками над плотью, которая когда-то была человеком. В этот момент Адриан впервые увидел в ней не просто строптивую студентку, а ту же истерзанную страстью душу, что жила в нем самом. Ту самую «искру», которую он так старательно заливал льдом в себе годами.

– Это… – она запнулась, – спасибо.

– Идите спать, Вивьен, – он отпустил её руку, и она тут же почувствовала холод. И больше не позволяйте никому прикасаться к вашей работе.

Он повернулся, чтобы уйти, но у самой двери остановился. – У вас есть талант, студентка. Но таланту нужна дисциплина. Без неё вы – просто комета, которая сгорит, не оставив следа. Не сгорайте слишком быстро.

Когда он ушел, Вивьен еще долго смотрела на свои пальцы. Она знала: Дерек проиграл. Но важнее было другое – она впервые увидела трещину в ледяной броне Стерлинга. И в этой трещине горел свет, который она теперь ни за что не даст ему погасить.

Глава 4

Общая гостиная общежития в субботний полдень казалась островком ленивого спокойствия посреди бушующего океана учебного стресса. За окном висел серый, но сухой осенний день, когда небо напоминает выстиранную фланель. Внутри же было уютно до сонливости: камин, пусть и электрический, создавал иллюзию тепла своим мерным потрескиванием; старые, потёртые до бархатистости диваны пахли пылью веков и дешёвым кофе из автомата в углу.

Студенты, разбросанные по креслам, напоминали выброшенных на берег тюленей – кто-то дремал, кто-то лениво скроллил ленту в телефоне. Вивьен сидела в самом глубоком кресле, поджав под себя ноги и укрывшись пледом. В руках у неё была книга – «Франкенштейн» Мэри Шелли. Она была настолько погружена в мрачные размышления Виктора о природе жизни и смерти, что внешний мир перестал существовать.

Пока кто-то с грохотом не споткнулся о край ковра прямо рядом с её креслом. Вивьен вздрогнула, подняла голову и увидела профессора Лэнгдона.

Преподаватель истории медицины выглядел так, словно его только что выбросило из центрифуги. Ему было не больше тридцати пяти, но его вид бросал вызов понятию «академическая солидность». Густые каштановые волосы торчали в разные стороны, будто он только что проснулся. Клетчатая рубашка сидела мешковато, один край предательски выбился из-под ремня брюк, а рукава были закатаны так небрежно, что один был выше локтя, а другой – ниже. Над верхней губой у него красовались густые, немного нелепые усы, делающие его похожим на доброго дядюшку из детских сказок. Глаза за стеклами очков светились обезоруживающим дружелюбием и катастрофической рассеянностью.

– Ох, простите! – воскликнул он, хватаясь за спинку кресла, чтобы удержать равновесие. Он поправил очки, которые тут же снова съехали на нос. – Этот ковер имеет личную неприязнь ко мне. О! Что я вижу? «Франкенштейн»?

Вивьен улыбнулась, чувствуя, как напряжение, скопившееся за неделю, улетучивается. Рядом с ним было невозможно быть серьезной. – Добрый день, профессор Лэнгдон. Да, решила освежить классику.

– Потрясающая вещь! – профессор с размаху плюхнулся на широкий подлокотник соседнего дивана, начав болтать ногой. – Виктор Франкенштейн – мой любимый пример того, что бывает, когда у врача слишком много амбиций, но критически мало сна и адекватных друзей. Вы же знаете, что Мэри Шелли написала это в восемнадцать лет?

Вивьен удивленно приподняла бровь: – В восемнадцать? Серьезно?

– Ага! Представьте себе. В вашем возрасте, – Лэнгдон активно жестикулировал. – Так что, если вдруг решите создать монстра из останков в своей комнате в общежитии – знайте, вы в хорошей компании. Исторически обоснованной! Но лучше не надо. Комендант миссис Норрис будет в ярости. Она не любит запах гальванизма по утрам.

Вивьен рассмеялась: – Я учту, профессор. Никаких монстров, обещаю. Только скучная анатомия.

– Вот и славно! – он хлопнул себя по колену, вставая. – Отдыхайте, коллега. И ради бога, не забывайте есть, а то станете похожи на моих подопечных из учебного склепа.

Он подмигнул ей и направился к выходу, на ходу пытаясь заправить рубашку, но в итоге промахнулся мимо шлёвки ремня. Вивьен все еще улыбалась, глядя на закрывшуюся за профессором дверь. Его хаотичная энергия была как глоток свежего воздуха.

Как только Лэнгдон скрылся, на освободившееся соседнее кресло опустился Калеб. Контраст был разительным. Калеб выглядел безупречно: мягкий кашемировый джемпер песочного цвета, идеальная укладка «волосок к волоску», открытая белоснежная улыбка.

– Я в шоке, – произнес он, глядя на дверь.

– Почему? – Вивьен закрыла книгу, заложив страницу пальцем.

– Ты только что болтала с Лэнгдоном, как со старым другом. Как у тебя это получается? – в его голосе было искреннее удивление. – Сначала Стерлинг, теперь Лэнгдон. Ты что, заклинательница профессоров?

– Лэнгдон милый, – пожала плечами Вивьен. – Он даже не страшный, скорее… уютный.

– Ну да, он классный, хоть и странный, – рассмеялся Калеб. Он чуть подался вперед, став серьезнее. – Слушай… раз уж ты сегодня свободна от создания монстров, спасения мира и работы на тирана… не хочешь прогуляться вечером? В центральном парке включили осеннюю подсветку на деревьях. Говорят, там очень красиво.

Вивьен немного опешила: – Свидание?

Калеб слегка покраснел, но взгляда не отвел: – Вроде того. Кофе, прогулка, разговоры не об учебе и трупах. Просто… отдых. Что скажешь?

Вивьен внимательно посмотрела на него. Он красив. Он добр. Он понятен и безопасен. Он – тот самый «хороший парень», о котором мечтают все мамы. Сердце молчало, но любопытство взяло верх. – Почему бы и нет? – улыбнулась она. – Я согласна.

– Супер! – лицо Калеба просияло. – Зайду за тобой в семь.

В комнате 304 царила суета. Точнее, суетилась Ри, а Вивьен лениво сидела на кровати. Ри была в полном, абсолютном восторге. Она перебирала вешалки в шкафу Вивьен со скоростью света, отбрасывая «недостойные» варианты на стул.

– Калеб! Золотой мальчик курса! – восторженно вещала она. – Ты понимаешь, что это джекпот? Он добрый, богатый, красивый, у него идеальные зубы! Он наверняка спасает котят в свободное время и переводит бабушек через дорогу!

– Ри, успокойся, – Вивьен со вздохом натянула любимые джинсы. – Мы просто идем гулять. Не планируй свадьбу.

– Ну надень хоть платье! Вон то, синее! – взмолилась Ри.

– В парке холодно. Джинсы и свитер, – отрезала Вивьен. – Я иду туда за кислородом, а не за кольцом.

– Ты безнадежна, – Ри закатила глаза, но тут же смягчилась. – Но даже в свитере ты выглядишь так, будто разбила пару сердец по дороге. Улыбайся! Он же лапочка.

– Он лапочка, – эхом отозвалась Вивьен, глядя в зеркало. – В этом и проблема.

Ей хотелось сбежать от этих мыслей, от своего отражения и душных стен. Парк стал идеальным убежищем. Вечер окутывал их мягким, мерцающим сиянием. Тысячи крошечных огоньков на ветвях деревьев переливались лениво, их золотистый свет дрожал в лужах на асфальте. Воздух был прохладным, чуть влажным, пропитанным запахом мокрой земли, опавшей листвы и сладковатой горечью жареных каштанов.

Вивьен и Калеб шагали по аллее медленно, в ногу. Калеб держал в руках два больших стакана какао, горячую пену с кучей белых маршмеллоу венчала каждый, как крошечные облачка. Он открывал калитки и двери с лёгким поклоном, спрашивал, не холодно ли ей. Его рука иногда касалась её локтя – теплое, осторожное прикосновение.

– Знаешь, у меня есть такая привычка с детства, – сказал он тихо. – Каждый вечер, перед сном, я записываю в тетрадь три вещи, за которые благодарен дню. Не пропускаю ни разу уже десять лет. Дедушка научил – он был врачом в нашем маленьком городке на юге. Говорил, это держит душу в балансе. Я хочу так же жить – врачом, в тихом месте, где все знают друг друга, где нет хаоса. А ты? О чём мечтаешь по ночам?

Вивьен помедлила, обхватив стакан ладонями. Образ той тетради с благодарностями вызывал лёгкую улыбку – трогательно, но так… ровно, как эта аллея. – Я… хочу большего, – ответила она. – Хирургия. Операции, где секунды решают всё. Адреналин, когда руки в крови, а жизнь на кону.

Калеб улыбнулся – мягко, тепло, без тени осуждения. – Адреналин? – переспросил он ласково. – Ты такая светлая, нежная… Тебе бы педиатрия подошла. Дети, смех, простые радости. Жизнь как моя тетрадь – стабильная, благодарная.