Аделя Галиуллина – Формула возрождения (страница 22)

Он отложил карандаш и посмотрел на свои руки – испачканные углем, а не мелом или реагентами.

– В детстве я не хотел быть врачом. Я хотел быть архитектором. Я мог часами строить карточные домики, создавая сложные конструкции. Меня завораживало, как отдельные хрупкие элементы могут создать что-то устойчивое, если найти правильный баланс.

Вивьен садится на край стоящего рядом кресла.

– Почему же вы не стали им? Вы были бы гениальным архитектором. Ваши лекции построены лучше, чем большинство зданий в этом городе.

Профессор Стерлинг усмехается, делая глоток кофе.

– Потому что камень мертв. А моему отцу нужно было спасать живых. Он был… – он делает паузу, подбирая слово, – страстным человеком. Гениальный хирург, но абсолютный хаос в жизни. Он оперировал на адреналине, жил на эмоциях. Он любил мою мать до безумия, а через час мог разбить всю посуду в доме от ярости. Он был огнем.

Стерлинг встал и подошел к окну, глядя на дождь. В его отражении в стекле Вивьен увидела не привычную маску высокомерия, а глубокую усталость.

– Я рос в эпицентре урагана. Я никогда не знал, каким он вернется домой – героем, спасшим жизнь, или монстром, потерявшим пациента. В нашем доме эмоции были валютой, которая обесценивалась каждый день. Крики, слезы, битая посуда, громкий смех… Это было утомительно.

Вивьен тихо:

– И поэтому вы стали… таким?

Профессор поворачивается к ней:

– Каким? Холодным? Бесчувственным? – он горько улыбнулся. – Я не бесчувственный, Вивьен. Я – контрмера. Я понял одну вещь: эмоции – это переменная, которая рушит любую конструкцию. Мой отец сгорел в 45 лет. Сердечный приступ прямо в операционной. Его страсть убила его.

Он вернулся к столу и провел пальцем по нарисованным корням, разрушающим стену собора.

– Я выбрал биохимию, потому что молекулы не истерят. Я выбрал порядок, потому что только в тишине и контроле можно создать что-то, что не рухнет. Я построил себя как этот собор – камень к камню, логика к логике. Я запер все двери, чтобы сквозняк чувств не гулял по коридорам.

Он поднял на неё глаза. Взгляд был пронзительным и неожиданно откровенным.

– Я ненавижу хаос, Вивьен. Я боюсь его. Потому что я знаю, что внутри меня течет та же кровь, что и у отца. Если я позволю себе «гореть», я сожгу всё вокруг.

Вивьен, пораженная этим признанием:

– Вы боитесь не мира. Вы боитесь себя. Вы думаете, что вы – разрушитель.

– Я знаю это, – ответил профессор. Он подходит к ней ближе, его голос падает до шепота. – Именно поэтому ваше присутствие здесь – это пытка. Вы – те самые корни на моем рисунке. Вы пробиваетесь сквозь мои стены, вы приносите хаос, смех и испанские танцы. Вы заставляете фундамент дрожать.

– Но корни… они держат землю, профессор. Без них здание может просто рассыпаться от времени. Живое не может быть сделано только из камня.

Стерлинг смотрит на её губы, потом в глаза:

– Возможно. А возможно, они просто обрушат свод мне на голову.

Он резко закрыл альбом, пряча рисунок, словно стыдясь своей откровенности. Маска декана начала возвращаться на место, но Вивьен успела увидеть человека под ней – мальчика, который строил карточные домики, чтобы защититься от бури в собственном доме.

– Пойдемте взглянем на ваш Тибидабо, – спокойно продолжил он, – только не аттракционы, меня на них укачивает.

Фуникулер поднял их на вершину горы. Вид отсюда открывался невероятный – вся Барселона лежала как на ладони, окаймленная синей лентой моря. На вершине возвышался величественный Храм Святого Сердца, увенчанный статуей Христа, а прямо у его подножия шумел старинный парк аттракционов. Сюрреалистичное сочетание сакрального и развлекательного.

Они сидели на каменном парапете смотровой площадки. Ветер трепал волосы Вивьен, солнце медленно клонилось к закату.

– Смотрите, – сказала Вивьен, делая глоток вина из пластикового стаканчика, купленного в ларьке. – Весь город как на ладони. Отсюда наши проблемы кажутся такими маленькими. Даже ваша суровость отсюда выглядит как маленькая точка.

Стерлинг усмехнулся, глядя на город.

– Моя суровость – это защитный механизм, мисс Рейн. Как стены крепости.

– От кого вы защищаетесь? От мира? Или от себя?

– От хаоса, – серьезно ответил он. – От боли. От таких, как вы, которые врываются и переставляют мебель в моей голове.

Вивьен придвинулась ближе.

– Может, вашей мебели давно пора сделать перестановку? По фэн-шую.

Стерлинг посмотрел на неё долгим, нечитаемым взглядом.

– Вы опасны. Вы заставляете меня хотеть вещей, которые мне противопоказаны.

– Например?

– Например, смотреть на закат вместо того, чтобы писать отчет. И пить дешевое вино из пластика.

Они сидели так близко, что их плечи соприкасались. Солнце садилось, окрашивая небо в пурпур и золото. Момент был идеальным, но Стерлинг снова сдержался, не переступив невидимую черту.

По дороге обратно в отель они шли пешком по оживленным улицам. Вдруг Вивьен резко остановилась, хватая его за руку и указывая на парня на мотоцикле.

– О боже! Вы видели?

– Кого? – нахмурился Стерлинг. – Нарушителя ПДД без шлема?

– Нет! Он вылитый Аче! Ну, Марио Касас! Из «Три метра над уровнем неба»!

– Кто?

Вивьен посмотрела на него с ужасом.

– Вы не смотрели «Три метра над уровнем неба»?! Это же классика испанской романтики! Страсть, мотоциклы, драма!

– Я не смотрю мелодрамы для подростков, – отрезал он. – Я предпочитаю документальное кино.

– Это преступление! – возмутилась Вивьен. – Мы должны это исправить. Прямо сейчас. У меня скачан фильм на планшете. У нас есть вино – мы купим нормальное, обещаю – и фрукты. Профессор, я приглашаю вас на киносеанс. В образовательных целях. Чтобы вы поняли испанскую душу.

– Мисс Рейн, это глупо…

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Это последний вечер. Обещаю, я не буду плакать громко.

Стерлинг посмотрел в её горящие глаза. Он понимал, что хочет пойти. Не ради фильма, конечно. Ради неё.

– Ладно. Но если там будет слишком много глупостей, я буду комментировать с точки зрения циника.

Номер профессора погрузился в приглушенный полумрак. Они устроились на небольшом диване. На столике стояла бутылка хорошего Rioja, тарелка с виноградом и сыром. Планшет стоял перед ними, транслируя историю Аче и Баби.

Сначала Стерлинг скептически фыркал на каждую сцену гонок.

– Без шлема? Черепно-мозговая травма гарантирована. А этот поцелуй? Гигиена оставляет желать лучшего.

– Замолчите! – Вивьен пихнула его локтем в бок. – Это страсть!

Постепенно он замолчал. Сюжет, как ни странно, затянул его. Фильм закончился драматично – герои расстались. Вивьен шмыгнула носом, вытирая слезу. Стерлинг сидел задумчивый.

– Это так грустно, – прошептала Вивьен. – Они любили друг друга, но не смогли быть вместе.

– Это логично, – отозвался Стерлинг. – Они из разных миров. Хаос и порядок. Это не могло работать долго. Страсть сжигает, но не строит.

Вивьен повернулась к нему. Её глаза блестели от вина и эмоций.

– Вы не правы. Они расстались, потому что испугались. Испугались бороться. Как вы.

Стерлинг напрягся.

– Я не боюсь. Я рационален.

– Рациональность – это трусость, прикрытая логикой, – выпалила она. – Вы боитесь чувствовать, профессор. Вы боитесь, что если впустите кого-то, ваш идеальный мир рухнет. Но любовь стоит того, чтобы рухнули стены.

Его голос стал хриплым.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты маленькая девочка, начитавшаяся сказок. Реальность ломает кости.