Аделя Галиуллина – Формула возрождения (страница 24)
В салоне стояла гробовая, звенящая тишина. Она давила на уши сильнее, чем рев мотора.
Профессор сидел на переднем сиденье, сгорбившись, как старик. Он не отрывался от экрана телефона, яростно обновляя статус рейса, словно мог силой мысли задержать самолет.
Вивьен вжалась в заднее сиденье. На коленях у неё лежал злосчастный серебристый кейс. Она прижимала его к груди, обнимала, как ребенка, как самое дорогое, что у неё есть. Но ощущала она его как бомбу с тикающим часовым механизмом.
Металл под её пальцами казался теплым. Слишком теплым.
«Не грейся, пожалуйста, не грейся», – молила она про себя.
Каждая кочка, каждый резкий поворот отдавались острой болью в висках. Ей казалось, что при каждом толчке хрупкие молекулы внутри ампул распадаются, превращаясь в бесполезную воду.
В аэропорту Эль-Прат начался ад.
Они не шли – они бежали.
Стерлинг шел напролом, как ледокол. Он не оглядывался. Он врезался в толпу туристов, расшвыривая чемоданы и людей, не извиняясь, используя свои широкие плечи и уничтожающий взгляд как оружие.
– Быстрей! – рычал он.
Вивьен едва поспевала за ним. Её каблуки стучали по плитке пулеметной очередью. Легкие горели огнем, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь привкусом крови во рту. Она спотыкалась, проклинала эти туфли, этот город, этот день, но бежала, прижимая кейс к себе.
– Быстрее! – бросил он через плечо, пролетая рамку металлоискателя и даже не дожидаясь своих вещей. – Они уже закрывают посадку! Черт возьми, Вивьен.
Они влетели в салон самолета последними, под осуждающие, ледяные взгляды стюардесс. Люк за их спинами захлопнулся с тяжелым, фатальным звуком. Они были в ловушке.
Семь часов полета превратились в изощренную, средневековую пытку.
Бизнес-класса не было. Они сидели в экономе, плечом к плечу, зажатые в узких креслах. Их локти соприкасались. Вивьен чувствовала его тепло, запах его тела – того самого тела, которое она целовала несколько часов назад. Но теперь между ними словно выросла Великая Китайская стена из битого стекла.
Каждые пятнадцать минут – с маниакальной точностью – Стерлинг нажимал кнопку на кейсе, лежащем у него на коленях. Дисплей загорался красным.
+8.2°C… +9°C… +8.5°C…
Каждая новая цифра была как удар хлыстом.
– Черт… – шипел он сквозь зубы.
Он нервно, ритмично постукивал пальцем по пластиковому подлокотнику. Этот звук сводил с ума. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки, а на виске билась жилка.
Он ни разу не посмотрел на Вивьен. Ни разу.
Словно её не существовало. Словно пустое место рядом с ним было менее отвратительным, чем она.
Вивьен отвернулась к иллюминатору, прижавшись лбом к холодному пластику. За стеклом была бесконечная серая бездна облаков, такая же пустая, как и она сама внутри.
По её щекам текли слезы – беззвучные, горячие, соленые. Она не смела всхлипнуть, боясь привлечь его внимание, боясь увидеть в его глазах отвращение.
Она чувствовала себя использованной. Грязной. Виноватой.
Вчера он смотрел на неё как на божество. Его руки были нежными, его губы шептали её имя, как молитву. Он целовал каждый сантиметр её тела, обещая вечность.
А сегодня? Сегодня она для него – помеха. Ошибка. Причина краха. Балласт, который хочется сбросить за борт.
«Он прав, – думала она с горечью, глотая слезы. – Я хаос. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Я сломала его идеальный мир. Я заставила его чувствовать, и вот к чему это привело. Теперь он возненавидит меня навсегда. И будет прав».
Нью-Бристоль встретил их не как дом, а как враждебная, ледяная пустошь. Дождь здесь был не романтичным, как в Испании, а злым, колючим, пронизывающим до костей. Глубокая ночь накрыла кампус черным саваном. Здания стояли темными, безмолвными глыбами, и только их шаги гулким эхом отдавались от мокрого асфальта, словно отсчет времени до казни.
Они ворвались в здание факультета, пролетели мимо сонного охранника, даже не кивнув ему, и влетели в Лабораторию №4.
Стерлинг ударил по выключателю. Резкий, стерильный свет ламп дневного света вспыхнул мгновенно, ослепляя, выжигая глаза, обнажая каждую деталь их изнеможения. Этот свет не грел – он был как свет в операционной, где сейчас решалась судьба пациента.
Профессор двигался как сломанный автомат – дерганно, быстро, на чистом адреналине. Он бросил кейс на стол. Его руки, которые Вивьен привыкла видеть безупречно твердыми, сейчас мелко, предательски дрожали. Он сжал кулаки, пытаясь унять этот тремор, сделал вдох и рывком открыл крышку.
Внутри мигал красный индикатор – как глаз умирающего зверя.
Он схватил штатив с ампулами. От его движений веяло паникой, которую он загонял глубоко внутрь. Он метнулся к морозильнику. Тяжелая дверь открылась с шипением, выпустив облако густого белого пара, похожего на дыхание призрака. Стерлинг поместил образцы в ледяное нутро (-80°C) и захлопнул дверь. Металл лязгнул, как затвор тюремной камеры.
Но это было еще не все. Самое страшное было впереди.
Он вернулся к столу, взял микропипетку. Его лицо было серым, покрытым бисеринами холодного пота. Он набрал образец из контрольной пробирки – крошечную каплю жидкости, в которой сейчас заключалась вся их карьера, всё их будущее. Он поместил образец в биохимический анализатор. Пальцы с трудом попадали по клавишам ввода.
Машина загудела, начав цикл.
– Анализ займет двадцать минут, – произнес он. Его голос был глухим, чужим, словно он говорил из-под толщи воды.
Он тяжело оперся руками о край лабораторного стола, опустив голову так низко, что подбородок почти касался груди. Его плечи окаменели.
Началось ожидание.
Эти двадцать минут растянулись в бесконечность. Время сломалось, потекло вязкой, ядовитой смолой.
В лаборатории стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь монотонным, сводящим с ума гудением анализатора. Этот звук сверлил мозг, ввинчивался в виски, становясь невыносимым.
Вивьен стояла в самом дальнем, темном углу, словно пытаясь слиться со стеной. Она все еще была в том легком, легкомысленном платье, в котором гуляла по теплой Барселоне, и в тонком плаще. Здесь, в сыром холоде лаборатории, этот наряд казался насмешкой.
Её колотило. Это был не просто холод – это был озноб нервного истощения. Зубы стучали так сильно, что сводило челюсти. Она обхватила себя руками, впиваясь ногтями в плечи, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось.
Она не сводила глаз со спины профессора. С его напряженных, застывших плеч, обтянутых мокрой от дождя рубашкой. Он казался сейчас бесконечно одиноким и далеким. Между ними пролегла пропасть вины.
Ей безумно хотелось подойти. Коснуться его спины. Прижаться к нему. Сказать: «Всё будет хорошо». Но страх сковал её. Страх, что он дернется от её прикосновения, как от ожога. Страх, что он повернется и скажет, что ненавидит её за то, что она сделала с его жизнью.
Пятнадцать минут. Семнадцать. Девятнадцать…
Воздух в комнате сгустился настолько, что стало трудно дышать. Казалось, если кто-то шевельнется, пространство треснет, как стекло.
И вдруг… Короткий, резкий, электронный писк анализатора прозвучал в тишине как выстрел в упор.
Вивьен вздрогнула всем телом, вжавшись в стену. Стерлинг не шелохнулся секунду, две… Потом медленно, мучительно медленно выпрямился.
Он смотрел на монитор.
Секунды тянулись, капали, как кровь из раны. Синий свет экрана отражался в его очках, скрывая выражение глаз. Его лицо оставалось маской. Ни единый мускул не дрогнул.
Живы или мертвы?
Вивьен перестала дышать. Легкие горели, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая доступ кислороду.
– Ну? – прошептала она. Голоса почти не было, только сухой шелест губ.
Стерлинг сделал глубокий, судорожный, рваный выдох. Словно он держал воздух в себе все эти двадцать минут. Его плечи, до этого поднятые в напряжении, рухнули вниз, будто с них сняли бетонную могильную плиту.
– Стабильность белка 87%, – произнес он тихо. Его голос дрожал. – Активность ферментов сохранена…
Он медленно снял очки и бросил их на стол. Потер лицо ладонями, жестко, до красноты, словно пытаясь стереть этот кошмар.
Потом он повернулся к ней. Он выглядел постаревшим на десять лет, измотанным, но в его глазах больше не было бездны.
– Они пригодны. Мы успели.
Слова доходили до сознания Вивьен с задержкой, как сквозь вату.
Спасен.
Земля ушла из-под ног. Ноги, которые держали её на чистой силе воли последние сутки, вдруг стали ватными, бесполезными. Она не упала – она медленно сползла спиной по стене, пока не коснулась холодного пола.
Она закрыла лицо ледяными ладонями. Из горла вырвался сдавленный звук – не то смех, не то всхлип. Напряжение, державшее её в тисках страха, лопнуло, и её накрыло волной беззвучных, сотрясающих все тело рыданий облегчения.
Стерлинг стоял, опираясь ладонями о холодный металл лабораторного стола. Его дыхание все еще было неровным, но уже не от страха провала, а от осознания той бездны, в которую он едва не столкнул их обоих.