Аделя Галиуллина – Формула возрождения (страница 20)

– Мы не в вузе. Мы в Испании. И вы без галстука. Ответьте.

Он усмехнулся, глядя куда-то вдаль.

– Любовь – это коктейль нейромедиаторов. Дофамин для мотивации, окситоцин для привязанности. Срок действия – от восемнадцати месяцев до трех лет. Эволюционный механизм для воспитания потомства.

Вивьен покачала головой.

– Какой вы циник! Любовь – это не химия. Это когда ты отдаешь свой зонт под дождем, зная, что промокнешь сам. Это иррационально.

На секунду взгляд Стерлинга потеплел. Он вспомнил тот дождливый вечер у архива.

– Зонт был старый. Мне было его не жалко.

– Врете, – улыбнулась Вивьен. – Вам просто нравится быть героем, профессор, даже если вы это отрицаете.

В лабиринте Готического квартала они набрели на уютное кафе. Столики стояли прямо на древней брусчатке, над ними были натянуты гирлянды с теплыми лампочками, создавая интимный полумрак. Трио уличных музыкантов играло страстное, быстрое фламенко. Воздух пах жареными креветками, чесноком и терпким вином.

Вивьен уговорила его сесть. Они заказали кувшин сангрии.

– Музыка невероятная! – воскликнула Вивьен, пританцовывая на стуле. – Профессор, давайте потанцуем!

– Нет.

– Ну пожалуйста! Никто нас не знает!

– Мисс Рейн, мы уже дали повод для слухов походом в оперу, – отрезал Стерлинг. – Я ваш декан. Танцевать с вами на улице под гитару – это верх непрофессионализма. Ешьте свои оливки.

Вивьен фыркнула. Вино приятно ударило в голову, придавая смелости и дерзости. Она заметила за соседним столиком молодого испанца, который уже минут десять откровенно строил ей глазки.

– Хорошо. Вы не хотите – я найду того, кто хочет. Не пропадать же музыке!

Она решительно встала и подошла к незнакомцу.

– Hola! Baile? (Привет, танец?) – спросила она на ломаном испанском.

Испанец вскочил, сияя белозубой улыбкой.

– Claro que sí, hermosa! (Конечно, красавица!)

Они вышли на импровизированный танцпол перед музыкантами. Испанец уверенно взял её за талию, притянул к себе и закружил в танце. Вивьен смеялась, откидывая голову назад.

Профессор Стерлинг наблюдал за этим со своего места. Его лицо оставалось каменным, но пальцы сжали ножку бокала с такой силой, что стекло жалобно скрипнуло. Он видел, как рука испанца скользит по спине Вивьен. Видел, как она улыбается ему, как её глаза сияют. Внутри него вскипела черная, иррациональная, первобытная ярость.

– Maldita sea, (Проклятие) – процедил он сквозь зубы. – Зачем я заставил её учить этот чертов язык…

Он резко встал, опрокинув стул. В два широких шага он оказался рядом с парой. Испанец как раз что-то шептал Вивьен, наклоняясь к её шее. Стерлинг положил тяжелую руку ему на плечо.

– Perdona, amigo. El baile ha terminado. Ella está conmigo, (Прости, дружище. Танец окончен. Она со мной) – произнес он на безупречном, быстром испанском, голосом низким и угрожающим.

Испанец опешил, глядя на высокого мрачного мужчину, нависшего над ним.

– Tu novia? (Твоя девушка?)

– Algo así, (Типо того) – ледяным тоном ответил Стерлинг. – Y ella tiene un pésimo sentido del ritmo, te pisará los pies. Adiós. (И у нее паршивое чувство ритма, она будет наступать тебе на ноги. Пока.)

Испанец растворился в ночной толпе, но воздух между ними не разрядился. Наоборот, он стал плотным, словно перед грозовым разрядом. Казалось, если сейчас чиркнуть спичкой, пространство вокруг них просто взорвется.

Профессор медленно повернулся к Вивьен. Его грудная клетка тяжело вздымалась под тонкой белой тканью рубашки, выдавая сбитое дыхание, которое он тщетно пытался выровнять. В его глазах, обычно напоминающих холодный, отполированный гранит, сейчас бушевало темное, неистовое пламя. Он смотрел на неё не как преподаватель на нерадивую студентку, нарушившую субординацию. Он смотрел как мужчина на девушку, которая довела его до самой грани срыва, до той черты, за которой заканчивается разум и начинаются инстинкты. В этом взгляде смешались гнев на неё и на себя, подавляемое желание и, наконец, полная капитуляция перед неизбежным.

Голос Стерлинга упал до низкого, вибрирующего рыка, от которого у Вивьен задрожали колени и по спине пробежал холодок:

– Вы невыносимы. Вы испытываете мое терпение на прочность каждым своим вздохом, каждым движением. Вы делаете это специально.

Вивьен вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза с отчаянным вызовом; её сердце колотилось где-то в горле, ударяясь о ребра, как птица в клетке, но она заставила себя улыбнуться – победной, дерзкой, пьянящей улыбкой.

– Зато вы встали, профессор.

Он не ответил словами. Слова были лишними, бессмысленной шелухой. Вместо этого он сделал один резкий, хищный шаг вперед, окончательно уничтожая жалкие остатки личного пространства между ними. Теперь их разделял лишь вдох. Мир сузился до запаха его парфюма…

Его рука перехватила её ладонь в воздухе, не давая опустить её. Это было не вежливое приглашение на танец. Он переплел свои длинные, сильные пальцы с её пальцами – жестко, властно, до боли крепко, словно замыкая цепь, из которой нет выхода. Второй рукой он решительно обхватил её талию, и одним рывком, не терпящим возражений, притянул её к себе. Их тела столкнулись с мягким ударом.

Его ладонь на её спине была тяжелой, широкой и обжигающей даже сквозь ткань платья. Он словно ставил на ней невидимое клеймо, заявляя права на каждую клеточку её тела, на каждый её вдох: «Моё».

Профессор Стерлинг смотрел ей прямо в душу, гипнотизируя расширенными до черноты зрачками, в которых не осталось ничего от профессора.

– Хотите танцевать? Танцуйте. Но не с незнакомцами.

Музыка гитар изменилась. Она стала глубже, медленнее, тягучее, словно сладкая патока. Это был ритм крови, пульсация самой ночи, древний и понятный без слов. Они начали двигаться.

Стерлинг вел. Он безоговорочно доминировал в каждом шаге, в каждом повороте, заставляя её тело подчиняться его воле, его малейшему импульсу. Вивьен чувствовала, как его твердое бедро скользит по её ноге при шаге, как его напряженная, горячая грудь вжимается в неё, бесцеремонно сминая мягкую ткань её платья и лишая возможности сделать вдох.

От него исходил такой жар, что Вивьен казалось, она плавится, как воск. Это было не просто движение под музыку. Это была битва. Безмолвный, яростный диалог двух тел, которые слишком долго, мучительно долго держались на расстоянии. Он прижимал её к себе непозволительно, преступно близко, так плотно, что между ними не смог бы проскользнуть даже лист бумаги, даже луч света.

Вивьен, едва слышным шепотом, чувствуя, как мгновенно пересыхают губы от волнения:

– «Ужасное чувство ритма»? Серьезно?

Стерлинг не ответил сразу. Он замедлил движение, почти останавливаясь, но ни на миллиметр не выпуская её из стального кольца своих рук. Он медленно наклонился к ней. Вивьен замерла, задержав дыхание, ожидая поцелуя, но его губы скользнули мимо, остановившись в опасном миллиметре от чувствительной мочки её уха.

Его горячее, прерывистое, тяжелое дыхание опалило нежную кожу шеи, посылая волну острой, сладкой дрожи вдоль всего позвоночника, от затылка до кончиков пальцев. Она инстинктивно, ища опору, вцепилась пальцами в ткань его рубашки на плече, чтобы не упасть, потому что ноги отказывались её держать.

Шепот профессора был хриплым, интимным, он произносил слова прямо в её кожу, касаясь её губами при каждом звуке, вызывая новый прилив мурашек:

– Я спасал его ноги. И вашу репутацию.

Вивьен судорожно вздохнула, воздух застрял в легких… Она нашла в себе силы чуть отстраниться, буквально на дюйм, чтобы заглянуть в его лицо и увидеть правду.

– Вы ревнуете, профессор.

Стерлинг не отпустил её; наоборот, его рука на её талии сжалась еще крепче, пальцы почти впились в ребра, причиняя сладкую боль и притягивая её обратно вплотную к себе.

– Я охраняю инвентарь университета. Вы – ценный актив, который нельзя повредить или потерять.

Он произнес эти сухие, циничные слова, пытаясь в последний раз спрятаться за трещащей по швам броней профессионализма. Но его глаза… Его глаза кричали об обратном. В них был неприкрытый, пугающий голод. Он смотрел на неё не как на «актив», не как на студентку или подчиненную. Он смотрел на неё как на единственную девушку во всей Вселенной, как на наваждение, ради которого он готов нарушить все правила, сжечь все мосты и разрушить этот древний город до основания, лишь бы она принадлежала ему. И Вивьен знала: он лжет. И эта ложь, пропитанная невыносимой страстью, была для неё слаще, дороже и желаннее любой правды на свете.

Музыка стихла, и они шли по пустым улицам к отелю. С моря подул прохладный ночной бриз. Вивьен, разгоряченная танцем, начала ежиться в своем легком платье.

Не говоря ни слова, профессор Стерлинг снял свой льняной пиджак и набросил ей на плечи. Ткань хранила тепло его тела.

– Спасибо, – сказала Вивьен, кутаясь в пиджак и вдыхая его запах, который раскрылся ей полностью —сандал, холодный металл и морская соль. – Вы все-таки рыцарь, Стерлинг. Хоть и носите маску злодея.

– Я просто знаю стоимость лечения пневмонии за границей, – ответил он, шагая в одной рубашке и глядя только вперед. – Страховка это не покроет.

– Вы неисправимы, – рассмеялась она.

Они дошли до отеля в комфортном молчании. Казалось, что между ними рухнули все стены, все условности. Этот вечер был идеальным.