Аделя Галиуллина – Формула возрождения (страница 19)

– Но мы тоже часть природы, – мягко возразила Вивьен. – Может, нужно не бороться, а… договариваться?

Стерлинг посмотрел на неё с легким, едва уловимым интересом.

– Договариваться с раком? С вирусом? Это наивно, Мисс Рейн. Вы романтик. В медицине это опасно. Романтики умирают первыми.

– А циники умирают в одиночестве, – тихо ответила она.

Повисла тишина. Стерлинг не разозлился. Он задумался, глядя куда-то сквозь неё.

– Возможно, – произнес он чуть мягче. – Но одиночество – это цена за ясность ума.

Он перевел взгляд на её бокал с соком.

– Кстати, ваш «испанский» из школьной программы ограничивается фразой «Где библиотека?», я полагаю?

Вивьен покраснела.

– И «Меня зовут…». Но я быстро учусь!

Стерлинг вздохнул, достал из кармана планшет и открыл какое-то приложение.

– Мы летим в Каталонию. Там говорят на каталанском. Учите. У вас есть пять часов. Я проверю.

Он протянул ей планшет. Их пальцы снова коснулись друг друга, и Вивьен почувствовала знакомый разряд тока. Оставшуюся часть полета они провели за странным занятием: Стерлинг экзаменовал её по каталанским фразам, исправляя произношение. Он делал это строго, как всегда, но без злости. Иногда он даже усмехался над её нелепым акцентом, и его глаза теплели.

Вивьен чувствовала, что лед снова трещит. Здесь, на высоте десяти тысяч метров, в замкнутом пространстве, он не мог убежать от неё. И, кажется, он уже не очень хотел убегать.

После привычного свинцового неба городка Барселона казалась другой планетой. Солнце здесь было осязаемым – густым, золотистым медом, который заливал улицы района Эшампле, плавил асфальт и заставлял щуриться от счастья даже самых закоренелых пессимистов. Воздух был пропитан ароматом близкого моря, нагретого камня, жареного миндаля и сладких цитрусов.

Из-за внезапных дорожных работ такси высадило их в паре кварталов от отеля. Вивьен шла по тротуару, задрав голову и рискуя споткнуться о каждый бордюр или врезаться в фонарный столб. Профессор Стерлинг шел рядом, мерно катя свой строгий черный чемодан. На нем был легкий льняной костюм песочного цвета и темные очки. В этом образе он выглядел не как суровый декан медицинского факультета, а как уставшая от славы голливудская звезда 60-х, пытающаяся скрыться от папарацци. Правда, выражение лица у него было такое, словно он идет на кафедру читать лекцию о некрозе тканей, а не гуляет по одному из самых красивых городов мира.

Они поравнялись со знаменитым Домом Бальо.

– Профессор, стойте! – Вивьен резко остановилась и схватила его за рукав. – Вы только посмотрите!

Стерлинг затормозил с недовольным вздохом, поправив лямку сумки.

– Мисс Рейн, мы опаздываем на чек-ин. Что там? Очередная туристическая ловушка?

– Это не ловушка, это магия! – воскликнула она, указывая на фасад. – Посмотрите на крышу – это же чешуя дракона, переливающаяся на солнце. А балконы похожи на черепа. Это… это так нелогично, но так прекрасно! Как можно пройти мимо и не почувствовать этого?

Стерлинг поправив очки, лишь мельком взглянув на шедевр Гауди.

– Это полихромная керамическая черепица и кованое железо. Гауди страдал от хронических болей в суставах, возможно, поэтому его архитектура выглядит такой… воспаленной. Идемте.

– У вас сердце из армированного бетона, профессор, – рассмеялась Вивьен, догоняя его. – Неужели вам совсем не нравится?

– Мне нравится симметрия, – сухо ответил он. – А этот город – гимн хаосу.

– Но хаос живой! Посмотрите на эти тени, на людей, на цвета!

Стерлинг чуть замедлил шаг. Сквозь темные стекла очков он смотрел не на причудливую архитектуру, а на неё. Солнце запуталось в её волосах, превратив их в золото, щеки раскраснелись от жары и детского восторга. Она выглядела настолько живой и яркой на фоне его привычного монохромного мира, что это почти причиняло физическую боль.

– У вас повышенная чувствительность к эстетическим раздражителям, – едва слышно пробормотал он. Затем громко кашлянул: – Но… любопытство – полезная черта для диагноста. Смотрите под ноги, «драконолог», иначе вашим первым испанским впечатлением станет местный травмпункт.

Гранд-отель встретил их прохладой кондиционеров, тяжелыми портьерами и блеском мраморных полов. Их номера оказались смежными, соединенными общей, но надежно запертой дверью. Вивьен бросила чемодан у входа и с разбегу упала на огромную кровать, раскинув руки.

Первые полчаса прошли в эйфории от смены обстановки. Потом наступила тишина. Стерлинг ушел в свой номер работать. Сквозь стену Вивьен слышала его приглушенный, ровный голос – он уже вел телефонные переговоры, не теряя ни минуты.

Прошел час. Вивьен изучила узор на обоях, насчитав ровно сто сорок восемь геральдических лилий. Посмотрела новости на каталанском, не поняв ничего, кроме слова «футбол». Попыталась читать конспект по фармакологии, но буквы расплывались перед глазами, отказываясь складываться в смысл.

Она подошла к окну. Внизу текла настоящая жизнь: слышался смех, далекая музыка, звон бокалов в уличных кафе. Сидеть здесь, в четырех стенах, когда за окном бушует Барселона, было преступлением против человечества.

«Я не дам ему превратить эту поездку в сидение в бункере», – подумала Вивьен, сжимая кулаки. – «Я вытащу его. Даже если придется соврать, что отель горит».

Ровно в шесть вечера она постучала в дверь номера профессора. Решительно. Три раза.

Дверь открылась почти сразу. Стерлинг стоял без пиджака, верхние пуговицы его рубашки были расстегнуты, открывая ключицы, рукава небрежно закатаны. В руке он держал планшет, и вид у него был уставший.

– Что случилось? – спросил он, нахмурившись. – Пожар? Наводнение? Вы забыли дозировку варфарина?

– Хуже, – трагическим шепотом произнесла Вивьен. – Смертельная скука. Профессор, там закат. Там море. Там люди едят паэлью и улыбаются. Пойдемте гулять.

Стерлинг оперся плечом о косяк, скрестив руки на груди.

– Мисс Рейн, мы здесь по работе. У меня отчет для «BioMed». Я не турист, чтобы бесцельно бродить по брусчатке. У вас есть телефон, есть карта. Идите одна.

Вивьен сделала большие, испуганные глаза.

– Одна?! Вы шутите? У меня топографический кретинизм в терминальной стадии! Я выйду за хлебом и окажусь в Португалии. А мой испанский… я перепутаю «где метро» с «ограбьте меня, пожалуйста».

Стерлинг закатил глаза.

– Это преувеличение.

– Это факт! – горячо возразила она. – Вы хотите потом объясняться с ректором, почему вашу ассистентку пришлось выкупать у контрабандистов или искать в катакомбах? Я пропаду без вас, профессор. Буквально.

Стерлинг смотрел на неё долгую минуту. Он прекрасно понимал, что она бессовестно манипулирует. Но аргумент про её уникальную способность находить неприятности на ровном месте был весомым. И, честно говоря, цифры в бесконечном отчете уже плыли у него перед глазами.

– Ладно, – он тяжело вздохнул и потер переносицу. – Вы невыносимы. Час. Не больше. Дайте мне пять минут переодеться. И если вы попытаетесь уйти в Португалию, я вас там и оставлю.

Парк Сьютаделья был великолепен. Огромный фонтан «Каскад» с золотой квадригой на вершине сиял в лучах заходящего солнца, превращаясь в жидкое золото. Пальмы отбрасывали длинные, причудливые тени на аллеи, а по спокойной глади озера лениво скользили лодки.

Они остановились у воды. Мелкие брызги долетали до лица, принося желанную прохладу.

– Смотрите, как вода падает, – тихо сказала Вивьен. – Хаотично, но красиво. Вы все еще считаете, что симметрия важнее?

– Симметрия – это признак здоровья, – ответил Стерлинг, не отрывая взгляда от потоков. – Асимметрия – признак патологии или травмы.

– Но природа не симметрична. Деревья кривые, облака разные. Может, ваша лаборатория слишком… стерильна для жизни?

– Моя лаборатория – это крепость. Там нет ветра, нет случайностей. Там безопасно.

– Но там и нет золотых коней, – отвечала Вивьен. – Стоит ли безопасность того, чтобы лишать себя красоты?

Стерлинг медленно повернулся к ней и снял очки.

– Иногда стоит выйти наружу. Чтобы убедиться, что энтропия все еще может быть… живописной.

Они пошли дальше по аллее. Стерлинг убрал руки в карманы брюк, выглядя непривычно расслабленным для человека, который обычно носит броню из сарказма.

– Почему вы выбрали этот путь? – вдруг спросил он. – Вы слишком эмпатичны для врача. Это сожжет вас.

– Мой дедушка, – ответила Вивьен после паузы. – Ему поставили диагноз слишком поздно. Врач просто… не посмотрел внимательно. Я хочу быть тем, кто смотрит. Кто видит то, что другие упускают. А вы? Почему вы стали таким… закрытым?

– Я не закрытый. Я сфокусированный. Эмоции затуманивают разум. Когда я оперирую или ставлю диагноз, я не вижу человека с его историей, женой и детьми. Я вижу биологическую задачу, которую нужно решить.

– Это звучит одиноко.

– Это звучит профессионально. Привязанность – это уязвимость.

Солнце почти село, окрасив небо в глубокий фиолетовый цвет. Они остановились у кромки озера.

– Вы когда-нибудь любили? – спросила Вивьен, глядя на отражение неба в воде. – По-настоящему? Не как «биологическую задачу»?

Стерлинг резко остановился.

– Это бестактный вопрос.