Аделя Галиуллина – Формула возрождения (страница 17)

Вивьен вышла в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Ей было больно от этого холода, от этого резкого отторжения. Но где-то в глубине души, сквозь обиду, она понимала: он боится. Боится того, что почувствовал вчера, когда выбивал дверь и держал её на руках. И этот абсолютный ноль, этот лед – единственное, что удерживает его упорядоченный мир от разрушения.

Глава 9

Среда в Лаборатории №4 выдалась особенно удушливой. Напряжение между Вивьен и профессором Стерлингом, казалось, достигло своего апогея. Они работали в густой, давящей тишине уже третий день подряд, полностью сосредоточившись на «Протоколе Феникса». Воздух был наэлектризован общими тайнами и тем необъяснимым чувством, когда присутствие другого ощущается кожей даже без зрительного контакта. Единственным звуком, нарушающим эту мрачную симфонию, было монотонное, почти гипнотическое жужжание центрифуги.

Она видела, как профессор замер у экрана, вглядываясь в расчеты. Его плечи были напряжены, а пальцы едва заметно подрагивали – редкий признак волнения для человека из стали. Вивьен с громким стуком поставила металлический штатив с пробирками на стол, заставив стекло жалобно и резко звякнуть. Она не выдержала и посмотрела прямо на него, ожидая, что он обернется.

– Мы долго будем играть в «молчанку»? – спросила она. – Я чувствую себя как в немом кино, только без Чарли Чаплина.

Стерлинг даже не поднял головы от экрана, который изучал с чрезмерным вниманием.

– В лаборатории требуется тишина для концентрации, – бесстрастно отозвался он. – Если вам скучно, можете перемыть колбы Эрленмейера.

– Я их мыла вчера. Дважды, – отрезала Вивьен. – Профессор, я понимаю, вы жалеете, что ввязались в ту историю. Я понимаю, что вам неловко. Но превращать меня в невидимку – это непрофессионально.

Стерлинг медленно поднял голову. Он снял очки в тонкой оправе и устало потер переносицу, на мгновение позволяя маске безразличия треснуть.

– Непрофессионально? – переспросил он, и в его голосе зазвенела сталь. – Непрофессионально – это позволить студентке напиться снотворного. Непрофессионально – это выбивать двери в общежитии. Я пытаюсь вернуть наши отношения в рамки академического протокола.

Вивьен подошла к его столу, нарушая невидимую границу, которую он возвел.

– Вы не можете вернуть пасту в тюбик. Вы спасли меня. Это случилось. Мы не можем притвориться, что этого не было.

Стерлинг посмотрел на неё тяжелым, пронизывающим взглядом.

– Можем. И будем. Иначе вы вылетите отсюда, а я потеряю лицензию за нарушение этики. Выбирайте.

Вивьен замолчала. Его аргумент был железным, непробиваемым.

– Мы закончили этот бессмысленный спор о чувствах, мисс Рейн? – голос Стерлинга прозвучал сухо, как надломленная ветка. Он вернулся к своему привычному тону – ледяному, подчеркнуто официальному, за которым он обычно прятал всё живое. – Если вы закончили свою работу – можете идти.

Мир за пределами лаборатории продолжал жить. Студенты обсуждали предстоящие зачеты, кто-то спорил о баллах за эссе, бариста громко стучал холдером. Вивьен сидела в кафе и пыталась заставить себя поесть хотя бы салат, аппетита не было совсем.

Внезапно стул напротив отодвинулся, и к ней подсел профессор Лэнгдон. Он выглядел загадочно довольным, словно кот, укравший сметану.

– Добрый день, наша героиня! – бодро начал он. – Слышал, Дерек решил продолжить обучение в Европе? Внезапно.

– Очень внезапно, – ответила Вивьен, ковыряя вилкой салат.

– Знаете, наш друг Стерлинг бывает… сложным, – Лэнгдон понизил голос, словно доверял ей государственную тайну. – Как старый фолиант на латыни – трудно читать, но внутри много полезного. Не судите его строго. Он винит себя.

Вивьен удивленно подняла брови. – В чем? В том, что я была глупой?

– В том, что он не предусмотрел это. Он перфекционист. Для него любая ошибка в его окружении – это его личный провал. Дайте ему время. И… – он хитро улыбнулся и достал из кармана пиджака два билета. – …сводите его в оперу.

Вивьен поперхнулась водой и закашлялась. – Что?!

– У меня пропадают билеты на «Тоску», – пояснил Лэнгдон с невинным видом. – Я уезжаю на конференцию. Стерлинг любит оперу. Это единственное место, где он расслабляется. Если вы его туда затащите – что почти невозможно, – лед тронется.

Вивьен замерла, глядя на два прямоугольника плотной бумаги, которые Лэнгдон подтолкнул к ней по столу. Мысль о том, чтобы пойти куда-то со Стерлингом, казалась просто абсурдной.

– Профессор, – Вивьен резко отодвинула билеты обратно, и её голос дрогнул. – Я не собираюсь приглашать его в оперу.

Лэнгдон не обиделся. Он лишь добродушно рассмеялся, отчего его очки чуть съехали на кончик носа.

– Ох, мисс Рейн… – он покачал головой, пряча хитрую искру в глазах. – Вы со Стерлингом стоите друг друга. Два сложнейших уравнения, которые наотрез отказываются решаться простым способом. Что ж, если вы так решительно настроены играть в гордость и предубеждение, то всё равно заберите их.

Он снова пододвинул билеты к ней и заговорщически подмигнул.

– Отдайте их Ри и этому вашему Грегу. Из них вышла бы отличная пара, а классическая музыка, говорят, усмиряет даже самых буйных. Считайте это моим вкладом в дело студенческой любви.

Лэнгдон поднялся, поправил свой вечно помятый пиджак и, насвистывая какой-то мотив, зашагал к выходу.

К концу рабочего дня Вивьен чувствовала, как билеты в кармане халата прожигают ткань. Это было безумие. Чистой воды самоубийство. Он откажет. Он унизит её своим ледяным сарказмом. Но терять было уже нечего – хуже ледяного молчания быть не могло.

– Профессор, – позвала она.

Стерлинг даже не обернулся, продолжая настраивать микроскоп. – Что еще? – раздраженно бросил он.

Вивьен подошла и положила билеты на край его стола. – Профессор Лэнгдон просил передать. У него «конференция». «Тоска». Завтра в семь.

Стерлинг посмотрел на глянцевые бумажки так, словно это были ядовитые змеи, готовые к броску.

– Лэнгдон неисправим. Я не пойду. У меня работы на неделю вперед.

– Жаль, – вздохнула Вивьен, разыгрывая карту, которую подсказал Лэнгдон. – Говорят, там поет новая солистка из Ла Скала. И акустика в новом зале потрясающая.

Взгляд Стерлинга замер на названии театра, а затем скользнул по именам исполнителей. – Солистка из Ла Скала? Мартина Родригес?

– Именно.

Он молчал минуту, явно борясь с искушением. Его пальцы нервно постукивали по столу. – Это манипуляция.

– Это искусство, профессор, – парировала Вивьен. – Вы сами говорили: «без искусства врач – просто мясник».

Стерлинг хмыкнул, но в его глазах мелькнул интерес. – Я говорил это про поэзию. Но опера… – он медленно взял один билет. – Я заберу этот. Второй отдайте кому угодно. Калебу, например.

– Я пойду с вами, – твердо сказала Вивьен.

Стерлинг резко поднял взгляд. – Исключено. Мы не ходим на свидания.

– Это не свидание, – спокойно ответила она, выдержав его взгляд. – Это… культурный выход коллег. Ассистент должен просвещаться, чтобы соответствовать уровню наставника. Или вы боитесь, что я буду хлопать между частями?

Профессор Стерлинг посмотрел на неё долго и внимательно. В глубине его глаз вспыхнула искра азарта. Она снова бросала ему вызов.

– Хорошо. Если вы хлопнете не вовремя или наденете что-то вызывающее – вы идете пешком домой. В 18:45 у входа. Не опаздывать.

Оперный театр встретил их сиянием роскоши. Золото лепнины, тяжелый красный бархат портьер, хрусталь люстр – всё это создавало атмосферу праздника. Вокруг фланировали дамы в вечерних платьях и мужчины в смокингах.

Вивьен стояла у входа, нервно теребя пуговицу. Она надела то самое черное платье с бала – единственное подходящее в её гардеробе, – но сверху накинула строгий пиджак, чтобы выглядеть максимально сдержанно. Волосы она собрала в гладкий пучок.

К подъезду плавно подкатил знакомый черный седан. Из него вышел профессор Стерлинг. Он был в длинном черном пальто и белоснежном шарфе. Выглядел он так, словно родился в королевской ложе. Сногсшибательно. Он подошел к ней, окинув критическим взглядом.

– Пиджак лишний, – констатировал он. – В гардеробе снимите. Здесь жарко.

– Добрый вечер, профессор. Вы тоже выглядите… приемлемо, – не удержалась Вивьен.

Билеты, разумеется, были в ложу. Когда погас свет и зазвучала увертюра, Стерлинг преобразился. Он слушал музыку, прикрыв глаза, полностью погрузившись в звук. Его лицо расслабилось, исчезла вечная морщинка между бровей. Вивьен ловила себя на том, что смотрит на него чаще, чем на сцену. В полумраке ложи он казался другим человеком – открытым, чувствующим, живым.

В антракте он отказался выходить в буфет. – Шампанское притупляет восприятие высоких нот. Мы останемся здесь.

– Как скажете. Вам нравится? – спросила Вивьен.

Стерлинг повернулся к ней. Его голос звучал мягко, бархатно, резонируя с только что отзвучавшей музыкой.

– Ария Каварадосси была безупречна. Знаете, о чем эта опера? О страсти, которая разрушает. О предательстве. И о том, что даже перед лицом смерти человек остается верен себе.

– Звучит знакомо, – тихо сказала Вивьен.

Стерлинг чуть заметно улыбнулся – искренне, без тени сарказма. – Медицина – та же опера. Только крови больше, а аплодисментов меньше.

Обратная дорога прошла в тишине, но теперь это была комфортная, теплая тишина. Музыка всё еще звучала у них в головах, связывая их невидимой нитью. Когда машина остановилась у общежития, Стерлинг не сразу разблокировал двери.