Адель Малия – Осколки наших чувств (страница 6)

Через два часа дорога свернула, и через несколько минут мы выехали на узкий каменный мост, а за ним стоял он.

Замок.

Суровая громада из темного камня, отполированного дождями и временем. Две массивные круглые башни по бокам, узкие, высокие стрельчатые окна и крыша, поросшая мхом у основания.

Ни одного огонька в окнах. Только тусклый фонарь у огромных дубовых ворот, отбрасывающий дрожащие желтые блики на мокрую брусчатку внутреннего дворика.

Машина остановилась, а затем открылась дверь, и мне в лицо ударил холодный воздух. Воздух, пахнущий озерной тиной, мокрым камнем и прелой осенней листвой. Я вышла, и камень под ногами показался ледяным даже сквозь подошвы кроссовок. Кай вышел с другой стороны. Он стоял, глядя на замок, и его фигура казалась его естественным продолжением.

– Мой дом, – произнес он. – А теперь и твой на ближайшее время.

Он двинулся к воротам, не оглядываясь, а я последовала за ним. Массивная дверь со скрипом, но удивительно легко уступила его напору, открыв черный провал входа.

Запах ударил в нос первым. Запах веков: старый камень, пыль, воск от тысяч свечей, выгоревших за столетия, и что-то еще… сладковато-терпкое, как аромат увядших роз и сухих трав. Потом я различила слабый свет – теплый и желтоватый, исходящий от бра со свечами на стенах.

И тогда я их увидела. Зеркала.

Они были повсюду. Большие, в резных дубовых рамах, почти во весь рост, висели на каменных стенах. Маленькие, овальные, в серебряных оправах, стояли на массивных темных консолях. Их стекла, поймав дрожащий свет свечей, оживали, превращаясь не в окна, а в глаза. Множество глаз, смотрящих из прошлого. Я замерла на пороге, и мне почудилось, что отражения в них – иная реальность. Что девушка, застывшая там в испуге, входит в замок не сейчас, а давным-давно. И что тени за ее спиной двигаются не в такт моим движениям.

– Это… ваша коллекция? – прошептала я, чувствуя, как холодок пробегает по коже.

– Инвестиции. И способ заполнить пространство, – отрезал он, снимая перчатки. – Пойдем, я покажу тебе твои апартаменты.

Он повел меня через холл. Наши шаги глухо отдавались на каменных плитах, покрытых потертыми персидскими коврами с приглушенными красками. Мы прошли под аркой в длинный, слабо освещенный коридор. Стены здесь были отделаны темным деревом, на них висели портреты суровых мужчин и бледных женщин в старинных костюмах, их глаза, написанные маслом, казалось, провожали нас. Воздух здесь был еще холоднее. Где-то размеренно капала вода, как метроном.

– Столовая и библиотека справа, – он указывал на двери, не замедляя шага. – Кухня и мои покои – в противоположном крыле. Твое пространство ограничено вторым этажом, этим коридором и восточной башней, где расположена мастерская. Не советую нарушать эти границы.

Мы поднялись по широкой лестнице с дубовыми перилами. На второй этаж выходили высокие окна с витражами в верхней части, сквозь которые лился тусклый свет. Коридор здесь был шире, а двери – массивными, с железными ручками.

Наконец он остановился у одной из них.

– Здесь.

Он открыл дверь, и я зашла первой. Комната оказалась просторной и… странно двойственной. Это был гибрид спальни и гостиной.

Справа от входа располагалась зона для жизни: большая кровать с темным деревянным балдахином и плотными шерстяными занавесями, призванными хранить тепло. Рядом – камин из темного камня с кованой решеткой, на подставке лежали аккуратно сложенные дрова. Напротив – книжные полки, пока пустые, и высокое, очень широкое окно, вернее, стеклянная дверь, ведущая на небольшой, ажурный балкон из кованого железа.

Но главным, что сразу бросилось в глаза, был туалетный столик у стены. Старинный, из орехового дерева, с откидной крышкой и тремя зеркалами – одним большим по центру и двумя меньшими по бокам на шарнирах. Его поверхность была пуста, а чистые зеркала отражали пустую комнату, меня и фигуру Кая в дверях.

– Здесь есть все необходимое, – сказал Кай, войдя и оставшись стоять посередине комнаты, будто не решаясь нарушить мои границы. – Ванная – за той дверью. Вода горячая, котел работает исправно. Дрова для камина пополняются. Еду будут приносить и оставлять у двери в коридоре в установленные часы. Ты не должна испытывать недостатка ни в чем материальном.

Я подошла к стеклянной двери и толкнула ее. Она открылась с тихим скрипом, и я вышла на балкон. Холодный воздух обжег легкие. Вид отсюда был одновременно захватывающим и подавляющим. Прямо внизу, за узкой полосой запущенного сада, темнели воды неизвестного мне озера, уходя в туманную даль. Справа высилась мрачная стена одной из башен. Было тихо, пусто и невероятно одиноко.

– А связь с внешним миром? – спросила я, не оборачиваясь.

– Ее нет и не будет. Это часть условий, помнишь? Твои новые инструменты —в мастерской и все твое внимание должно быть там.

Он помолчал.

– Привыкай к тишине, Лира. Она здесь – твой главный союзник. И главный враг.

Я вернулась в комнату, закрыв за собой дверь.

– И что теперь? Я просто жду, когда появится это загадочное зеркало, попутно латая старый хлам?

– Теперь ты ужинаешь, отдыхаешь с дороги, – он повернулся к выходу. – Завтра утром, в девять, я принесу тебе в мастерскую договор и первый объект для работы. Обычное треснувшее зеркало в недорогой раме.

На пороге он задержался, его взгляд скользнул по пустому туалетному столику, потом по моему лицу, а затем вышел, и дверь бесшумно закрылась за ним.

Я подошла к столу и открыла свой старый рюкзак. Оттуда пахло лондонской пылью, скипидаром и страхом. Я вынула пинцет с костяными ручками и рядом положила осколок венецианского зеркала. Теперь это единственная знакомая вещь в этом чужом пространстве. Мой якорь.

Потом я обернулась. В трех зеркалах туалетного столика отражалась комната, балконная дверь и я – с трех разных ракурсов. Отражения были четкими и ясными. И абсолютно пустыми.

Спустя какое-то время раздался тихий стук в дверь. На полу в коридоре стоял поднос. Дымящаяся тарелка супа, хлеб, кувшин воды. Никаких записок, никакого общения. Я принесла поднос внутрь, поужинала, почти не ощущая вкуса. Потом разожгла камин – больше для света и ощущения жизни, чем для тепла. Огонь оживил комнату, отбросил танцующие тени на стены и… на зеркала. В их глубине теперь плясали отраженные огоньки, словно в них тоже горели крошечные, далекие очаги.

Я подошла к балконной двери и прижалась ладонями к холодному стеклу. Где-то внизу, во тьме, плескалась озерная вода о камни. Где-то в этом же крыле, за многими стенами, находился Кай, человек-загадка, купивший меня за долги, чтобы я «разбудила» зеркало-призрак.

Дорога закончилась. Теперь началось заточение. И первым испытанием была не работа, а эта комната и эта тишина. Я потушила свет, оставив гореть только камин, и забралась в огромную и холодную постель. И лежала там, слушая, как трещит огонь, и чувствуя на себе незримый взгляд множества темных стекол, развешанных по всему замку. Они были свидетелями. А я с этой минуты стала частью того, что им предстояло увидеть.

Глава 4: Первые правила лжи

Будильник прозвенел ровно в семь, и его резкий звук вырвал из беспамятства короткой ночи, разорвав плотную ткань забытья. Я открыла глаза и долго лежала неподвижно, уставившись в темную бездну под потолком, где в предрассветном полумраке угадывались очертания балок.

Я села, и накрахмаленные простыни зашуршали подо мной, а тяжелое одеяло давило на ноги неживой массой, лишенной уюта. Потянувшись к тумбочке, я наткнулась пальцами на холодный фаянс кувшина, и этот прикосновение окончательно вернуло меня в реальность.

Ступив босыми ногами на густой ковер, я все равно ощутила сквозь его ворс холод каменных плит, напоминая, что любое укрытие здесь иллюзорно. Я дошла до стеклянной двери балкона и прижалась к идеально прозрачному стеклу, за которым клубился предрассветный туман, пожирающий очертания парка и превращающий озеро в молочное пятно, лишенное горизонта и надежды. Не было слышно ни звука: ни крика птицы, ни шелеста листьев, ни далекого гула цивилизации – лишь тишина.

Ванная встретила безупречной чистотой, лишенной даже намека на естественный износ, словно это была не комната, а музейная витрина. Вода из крана хлынула неожиданно горячей, почти обжигающей, и я залезла под душ, закрыв глаза и позволяя струям лупить по затылку и сведенным от вчерашней дрожи плечам. Пар быстро заклубился, от чего запотело огромное зеркало, и я не стала его вытирать, предпочитая видеть свое отражение смазанным, ведь четкие контуры могли явить то, чего я боялась больше всего.

Ровно в восемь тридцать я вышла в коридор, где на полу у порога уже ждал поднос с завтраком, оставленный невидимыми руками. Никаких следов присутствия, лишь немой факт существования незримого порядка: белая керамическая миска с идеальной овсянкой, два ломтя поджаренного до золотистой корочки хлеба, маленький горшочек сливочного масла и термос с темным содержимым. Я отнесла все это внутрь и ела, сидя на краю кровати.

Замок при дневном свете не стал дружелюбнее, но обрел странную читаемость, проявившись в коридорах с темными панелями, и в тех местах, где он все же прорывался – сквозь высокие стрельчатые окна с витражами, – творил чудеса и кошмары. Лучи низкого осеннего солнца падали на каменные плиты пола и стены, рождая кроваво-красные и синие пятна, которые ползли вверх.