Адель Малия – Осколки наших чувств (страница 8)

Я осторожно взяла зеркало в руки. Рама – липовая, с простой резьбой по самому краю, в одном углу древесина чуть потрескалась и стала рыхлой от времени и, возможно, влаги. Я перевернула его, и мои пальцы сами нашли место удара. Оборотная сторона была закрашена темно-коричневой краской, но в эпицентре она откололась, обнажив потускневшее, местами с сеточкой микротрещин, покрытие.

– Это проверка моих навыков в этих условиях? – уточнила я, уже не отрывая взгляда от повреждения.

– Это адаптация, – поправил он. – Тебе нужно привыкнуть к этому свету, к этим инструментам, к акустике комнаты, которая может искажать звук, к ее… особой атмосфере. А мне, в свою очередь, нужно увидеть, как ты работаешь не в стрессовых условиях лондонской конуры, а здесь. Какие материалы выберешь в этом конкретном случае. Какова твоя скорость, точность и, что важнее, последовательность действий. И, самое главное, – твоя выдержка. Работа, которая тебе предстоит, будет адски монотонной. Ты будешь проводить здесь по восемь, десять, иногда двенадцать часов в сутки. Без внешних стимулов. Без музыки, без разговоров, без смены обстановки. Справишься с таким испытанием?

Я подняла на него глаза, оторвавшись от стекла.

– Последние три года моя жизнь и состояла из десятичасовых рабочих дней в полном одиночестве, которые прерывались только визитами или звонками коллекторов. Разница лишь в том, что там я все десять часов одновременно работала и всеми фибрами прислушивалась к каждому звуку за дверью. Здесь, как я понимаю, мне такой дополнительной нагрузки нести не придется.

На его губах дрогнула тень чего-то, что в другом человеке могло бы сойти за признак усмешки или одобрения.

– Внешних коллекторов – нет. Это я гарантирую. Случайных посетителей, почтальонов, соседей – тоже. Замок надежно изолирован. Но другие демоны… они, как правило, приходят не снаружи. Они поднимаются изнутри. И с ними тебе придется разбираться самостоятельно. – Он отступил от стола на шаг. – У тебя есть все необходимое, что только можно предусмотреть. Обед принесут и оставят в коридоре ровно в тринадцать ноль-ноль. Ужин – в девятнадцать. Не пытайся искать меня, если что-то понадобится – список экстренных контактов, включая врача, лежит в верхнем ящике стола. И, пожалуйста, не предпринимай самостоятельных исследовательских вылазок по замку вне отведенных тебе зон.

Он повернулся, не дожидаясь ответа, и его шаги по толстому ковру унесли его к двери. Он вышел, и я осталась одна.

Сначала я просто сидела, глядя на зеркало перед собой и позволяя реальности нового положения медленно оседать внутри. Затем я надела рабочий халат, висевший на спинке моего стула, и подкатила к столу мобильную лампу с линзой-лупой и регулируемой цветовой температурой.

Началась диагностика. Я взяла ручную лупу с холодной светодиодной подсветкой и начала изучать трещину под разными углами, заставляя свет скользить по ее граням. Стекло под увеличением оказалось довольно грубоватым, с характерными мелкими вогнутыми дефектами – «слезами» мастера, не сумевшего выдуть идеальный лист. Серебряный слой с обратной стороны местами начал отслаиваться по самому краю от старости и, возможно, сырости, но в зоне самой трещины держался крепко. Сама трещина была условно «свежей» – края не успели покрыться патиной времени и въевшейся грязью, что значительно упрощало задачу, не требуя агрессивной очистки.

Приняв решение использовать определенный метод заполнения специальной оптической смолой с коэффициентом преломления, максимально приближенным к данному типу стекла, я поднялась и подошла к стеллажу с химикатами. Нашла нужную серию смол, выбрала марку, которую раньше использовала лишь раз, и то для крошечного фрагмента витража, – она была дорогой и требовала идеальных условий влажности и температуры.

Затем я отмерила необходимое количество смолы и отвердителя, тщательно смешала их, наблюдая, как прозрачная, чуть желтоватая жидкость становится чуть более вязкой.

Вернувшись к столу, я начала подготовку самой трещины. Ватными тампонами на тонких деревянных палочках, смоченными в спирте, я аккуратно, миллиметр за миллиметром, протерла канал трещины с обеих сторон. Потом, установив зеркало под нужным углом и закрепив его мягкими подушечками, взяла шприц с тончайшей иглой, и начала вводить смолу. Процесс требовал невероятной точности и бездонного терпения. Смола должна была заполнить всю полость, но не выступить на поверхность, иначе останется «шрам» от вмешательства, который и был главным врагом.

Работа поглотила меня полностью, а время перестало иметь значение. Не было ни Лондона, ни долгов, ни отца с его заплывшими глазами, ни неотступного взгляда Кая. Была лишь материя и ее повреждение, которое нужно было исправить. В этом было свое наркотическое забвение. Я была на своем месте и делала то, что умела лучше всего на свете.

Где-то в том уголке сознания, что еще помнил о существовании внешнего мира, я отметила, как световой столб из окна в потолке сместился. Но я не позволяла себе отвлечься.

Закончив вводить смолу, я аккуратно извлекла шприц и тут же накрыла место работы специальной пленкой, чтобы избежать попадания пыли и замедлить процесс полимеризации, дав смоле самой распределиться идеально.

Только тогда, отложив инструменты, я выпрямилась во весь рост и ощутила, как затекшие мышцы шеи и спины огненной волной напомнили о пяти часах напряженной работы.

Я вышла в коридор, и мои ожидания подтвердились: на полу, ровно посередине, стоял тот же простой деревянный поднос. Сегодня на нем был суп-пюре из пастернака и сельдерея, кусок запеченной куриной грудки с прованскими травами, тушеные на пару зеленая фасоль и морковь, графин с водой и стеклянная стопка. Я принесла еду обратно в мастерскую, села у стола и стала есть, не отрывая взгляда от зеркала.

После еды, вернув поднос в коридор, я занялась рамой. Она требовала меньше виртуозности, но больше методичности: очистка старого лака, укрепление рыхлой древесины в одном углу специальным консолидантом, тонировка мелких сколов и царапин пигментированным воском. Работа руками всё таки успокаивала нервы, позволяя мыслям наконец вырваться на свободу и начать свое хаотичное блуждание.

И они блуждали, цепляясь за обрывки фраз, за детали, за нестыковки. Они ползли к договору, к его ледяным глазам, к словам о «других демонах», что приходят изнутри. К этой комнате, которая была собрана словно специально для меня, с учетом моих предпочтений, о которых никто, казалось бы, не мог знать. Или для кого-то, кто должен был обладать точно таким же набором навыков и… восприятия?

Мои глаза, ища передышки от монотонной работы с рамой, невольно скользнули по полкам, заставленным не только инструментами, но и книгами. Среди монографий по химии силикатов и физике света стояли солидные исторические труды, каталоги аукционов и альбомы по искусству. Я встала, отложила кисть, подошла к одной из полок почти на автомате, движимая смутным любопытством и потребностью отвлечься. Взяла первый попавшийся том – это был каталог аукционного дома десятилетней давности, посвященный декоративно-прикладному искусству XVIII века.

Я машинально пролистала глянцевые страницы. Мебель, фарфор, серебро… Зеркала. Здесь была целая секция. И на полях страницы, где было изображено большое стенное зеркало в стиле рококо с причудливой резной рамой, чьей-то рукой были сделаны пометки. Мелким, с наклоном вправо почерком. Карандашные, уже чуть выцветшие выноски:

«аналогичная свинцовая связь в раме на лоте 43», «обратить внимание на деформацию дерева в нижнем левом углу – следствие повышенной влажности».

Я замерла, и время споткнулось. Я узнала этот почерк. Он жил в моей памяти с тех самых пор, как я научилась читать, с тех пор, как складывала буквы в слова. Он был на оборотах старых черно-белых фотографий, на полях поваренных книг, на бесчисленных листках с напоминаниями, которые она оставляла на холодильнике, уходя утром, – «Лира, обед в синей кастрюле, не забудь поесть. Целуй. Мама».

Почерк моей матери. Аделины.

Сердце упало куда-то в желудок, а потом рванулось в горло, срывая дыхание. Я судорожно захлопнула каталог. Потом, дрожащими руками, схватила следующую книгу, стоявшую рядом, – роскошный альбом по истории муранского стекла. На титульном листе, в правом верхнем углу, те же инициалы, выведенные тем же почерком: А.Э.

Аделина Эллард.

Я отшвырнула книгу, и та с глухим стуком упала на ковер. Десятки, если не сотни томов на этих полках. Все они могли быть из ее библиотеки. Или она работала с ними здесь? Невозможно. Абсурдно. Но почерк… почерк был настолько узнаваем, что сомнений не оставалось. Значит, он знал. Кай знал о ней. Он привез сюда эти книги? Или… она была здесь до меня?

Мои мысли метались. Может, он нашел меня не через Элдриджа, как я предполагала? Может, он искал не просто мастера по стеклу, а конкретно дочь Аделины Эллард? Но зачем? Что могло связывать владельца замка в Шотландии, с моей матерью, которая исчезла из моей жизни, когда мне было десять? Во время её исчезновения, он, очевидно, тоже был несовершеннолетним.

Я, шатаясь, вернулась к столу, и мои пальцы легли на его поверхность, прямо возле той самой трещины, которую я только что запечатала.