Адель Малия – Осколки наших чувств (страница 10)

Он снова завернул объект в мягкий войлок, оставив его лежать на столе, но не стал уходить. Его внимание, странным образом, переключилось с зеркала-уродца на мой собственный инструментальный набор, аккуратно разложенный на левой стороне стола.

– Вы левша.

– Да. С детства. Это проблема для вашего «идеального» пространства? – не удержалась я от колкости.

– Напротив. Это объясняет угол, под которым вы наносили клей на трещину в первом зеркале. И расположение всего здесь, – он широким жестом обвел стол. – Вы выстраиваете рабочее пространство с точностью вокруг своей ведущей руки. Это эффективно и рационально.

– А вы все в этом мире анализируете исключительно с точки зрения эффективности и рациональности? – спросила я, и в моем голосе прозвучала усталая горечь. – Людей, вещи, чувства?

– Эффективность – это не просто анализ, это базовый принцип существования любой сложной системы. Неэффективные системы обречены. Они распадаются. Быстро или медленно, но неизбежно. Они тратят впустую ресурсы – время, энергию, материю. Генерируют хаос, боль и разрушение. И в конечном итоге уничтожают не только себя, но и все, что связано с ними. – Он сделал маленькую паузу, и его взгляд впился в меня. – Ваш отец, Эллард Маррэй, например, ходячее воплощение такой неэффективной системы. Эмоциональные, сиюминутные решения вместо рациональных расчетов. Хаотичные, наслаивающиеся друг на друга долги без какого-либо плана возврата или хотя бы понимания последствий. Постоянные надежды на «последний шанс», который каждый раз оказывался лишь следующей ступенью вниз, в новую, более глубокую яму. Классическая саморазрушающаяся система. Изучать ее крах было… поучительно.

Воздух словно выкачали из комнаты мощным насосом. Я застыла, ощущая, как тяжелая волна прокатывается от макушки до самых пяток. Гнев тут же смешался с таким же невыносимым стыдом.

– Какое вы имеете право… – начала я хрипло, но голос сломался.

– Право того, кто тщательно изучил обломки перед тем, как вложить средства в их… реконструкцию, – перебил он. – Я купил не просто цифру долга у Липпера. Я купил всю историю. Я видел все его финансовые перемещения, все кредиты, все провальные «сделки» за последние пять лет. Это не была трагедия и не роковой поворот судьбы. Это было методичное, шаг за шагом, осознанное самоубийство. И он при этом тянул за собой на дно всех, кто был достаточно слеп или сентиментален, чтобы позволить это. Включая вас, Лира. Включая вас, которая вместо того чтобы бежать, продолжала бросать свои гроши в эту ненасытную бочку.

Каждое его слово било с точностью в самые тщательно скрываемые места, в те самые ямы вины и бессилия, которые я пыталась ночью засыпать усталостью и которые он теперь безжалостно раскапывал.

– Зачем вы это говорите? – прошептала я. – Чтобы продемонстрировать свое превосходство? Чтобы унизить меня здесь и сейчас, когда я уже и так в вашей власти?

– Чтобы вы раз и навсегда ясно поняли правила игры, в которую вас втянули. Сентименты, оправдания, ностальгия, жалость к себе и другим – это топливо для таких саморазрушающих систем. Оно неисправимо. Его нельзя перевоспитать или перенаправить. Его можно только изолировать, перестать подпитывать и наблюдать, как система, лишенная энергии, наконец затихает. Вы сумели вырваться. Чудом. Не превращайтесь обратно в звено этой цепи. Не тащите ее сюда, в эти стены. Здесь нет места для долгов прошлого. Только для работы.

Он развернулся на каблуке своего тяжелого ботинка и направился к выходу. У самой двери, уже взявшись за ручку, он остановился, не оборачиваясь.

– Диагностику начинайте сегодня же. Список необходимых реагентов оставьте там, где я его точно увижу. И, Лира, – он слегка повернул голову. – Тот венецианский осколок, что вы привезли с собой из старой жизни. Я заметил, вы носите его всегда с собой. Это хороший талисман. Напоминание о ремесле, о том, что вы умеете и кто вы есть. Но следите внимательно, чтобы напоминание не превратилось в якорь, который намертво привязывает вас к месту крушения.

Дверь закрылась, и я осталась стоять посреди комнаты, сжав кулаки так сильно, что коротко подстриженные ногти впились во влажные ладони, оставляя красные полумесяцы. Внутри бушевала буря: слепой гнев, обжигающий стыд и самое страшное – унизительное понимание того, что в этих безжалостных формулировках, он был прав.

Потребовалось несколько минут, чтобы дыхание выровнялось, а сердце перестало колотиться о ребра. Я подошла к столу и развернула серый войлок. Зеркало-призрак теперь лежало передо мной. Я глубоко вдохнула и включила микроскоп, спектрометр и компьютер.

Я погрузилась в процесс с почти религиозным рвением: взятие микропроб, приготовление растворов в стерильных пробирках, изучение всплывающих на экране разноцветных графиков и пиков. Кристаллы, как я и предполагала, оказались сложным комплексным соединением.

Делая записи в лабораторный журнал, я почти физически ощущала, как отступает хаос эмоций, вытесняемый упорядоченными колонками данных, формул и предположений.

Голод напомнил о себе резким сжатием желудка и глухим урчанием. Я машинально взглянула на часы, встроенные в панель стола – было уже половина четвертого. Я пропустила не только обеденное время, но и весь мир за пределами этого круга света.

Выйдя в коридор, я обнаружила привычный деревянный поднос, но сегодня, рядом с ним, на каменной плите стояла высокая термокружка из матовой стали. Я открутила крышку – оттуда повеяло обжигающим ароматом свежего имбиря, цедры лимона и чего-то травяного, возможно, шалфея.

Вернувшись, я поставила чай рядом с микроскопом. Параллельно с химическим анализом я начала предварительную очистку рамы. Под слоями копоти и гари стало проступать изящное серебро. Кто-то, очень давно, вложил в создание этой оправы не просто время и мастерство, а душу и любовь к прекрасному. Теперь она держала в своих объятиях только боль и уродство.

К концу дня, когда свет из окна почти погас, сменившись сумеречной синевой, я составила исчерпывающий список из пятнадцати реагентов, некоторые из которых, я была абсолютно уверена, было не просто нелегко, а почти невозможно достать в короткие сроки. Листок с аккуратным перечнем я положила на дальний угол стола, и прижала его тем самым осколком венецианского стекла из моего кармана, решившись отпустить всё, что с ним было связано.

В моей комнате, в камине, уже потрескивали принесенные кем-то дрова, отгоняя сырость. Снаружи завывал и метался ветер, швыряя в них редкие капли начинающегося дождя. Где-то в другой части замка глухо хлопнула массивная дверь.

Ритм одиночества, под который я начала жить, был окончательно и бесповоротно нарушен. На смену ему пришел новый, где тиканье старинных часов смешалось с тихим шепотом спектрометра, с биением собственного сердца и с вопросами, которые теперь висели в воздухе между мной и моим работодателем. Он провел черту между эффективностью и хаосом, между будущим и прошлым. И сегодня, сам того, возможно, не желая, своими словами об отце, он заставил меня сделать первый шаг за эту черту. Осталось только понять, на чью сторону я вступила – на сторону спасителя или на сторону того, кто холодно констатирует диагноз, не интересуясь, можно ли еще что-то спасти.

Глава 6: Теория и тень

Работа над зеркалом вошла в стадию методичного ритуала, где каждый день был тождествен предыдущему, а прогресс измерялся не часами, а мозолями на пальцах. Каждое утро, ровно в девять, я готовила свежую порцию щадящего раствора, запах которого теперь всегда будет ассоциироваться у меня с терпением. Каждый вечер я отмечала микроскопические, но значимые изменения: кристаллические структуры постепенно теряли свои агрессивные грани, превращаясь в желеобразную массу, которую затем можно было осторожно удалить, не задевая хрупкую основу. Это была победа, столь же незаметная для невооруженного взгляда, сколь и фундаментальная.

Кай появлялся ежедневно и выслушивал мой сухой отчёт, составленный из цифр и химических терминов, задавал один-два уточняющих вопроса технического характера, всегда попадающих в самую суть проблемы, и так же бесшумно удалялся.

Сегодня, сразу после его утреннего визита, я снова погрузилась в рутину. Под лупой, в круге искусственного света, я обрабатывала участок, на который ушло три дня, когда внезапно ощутила его присутствие раньше, чем услышала или увидела. Я подняла голову, и взгляд наткнулся на него, уже стоящего в дверном проеме. Он держал в руках плоскую папку из плотного картона с замятыми углами. Она была перетянута двумя резиновыми ремнями с тусклыми металлическими пряжками.

– Есть прогресс? – спросил он своим обычным, лишенным тембра тоном, делая шаг вперёд. Его ботинки не издали ни звука на толстом ковре.

– Медленный, но стабильный и предсказуемый, – ответила я, откладывая инструмент с тихим щелчком. – Кристаллические образования последовательно поддаются воздействию. Но речь идёт как минимум о двух неделях, возможно, месяце, только на первичную очистку поверхности, без учёта последующей консолидации и выравнивания.

– Это приемлемые временные рамки, – заключил он коротко, кладя папку на край стола. – В данный момент требуется переключить ваше внимание на другой проект. Чисто теоретический, но требующий вашей экспертной оценки.