Адель Малия – Осколки наших чувств (страница 5)

Я сидела в своем углу и пыталась не думать. Но мысли приходили сами, когтистые, как вороны. У меня в руке был старый телефон – последний амулет из прошлой жизни. Он лежал на моей коленке, и его молчание было громче любого звука. Кай не отбирал его. Этот жест был бы слишком человечным. Он просто создал вокруг себя такую ауру непреложного, что любой мой шаг казался детским и бессмысленным.

Но я не могла больше держать это внутри. Мне нужно было поставить точку. Или услышать, как точка поставлена кем-то другим.

Я набрала номер, который знала лучше своего собственного. Поднесла трубку к уху. В салоне тишина вдруг натянулась, как струна. Кай не шевельнулся, но я почувствовала малейшее изменение, будто всё его внимание, недавно рассеянное и всеобъемлющее, сфокусировалось на звуке гудков в моей трубке.

Гудок…

Гудок…

Я закрыла глаза и увидела старую квартиру отца. Телефон звонит на тумбочке, заваленной пустыми пачками из-под сигарет и квитанциями. Он лежит на кровати, отвернувшись к стене, или его уже нет там. Или телефона нет. Или…

Абонент временно недоступен…

Голос автоответчика был вежливым и бесконечно далеким. Я не клала трубку еще несколько секунд, слушала ровное бип-бип-бип разрыва связи. Потом экран погас, отразив мое искаженное лицо. Теперь нить оборвалась окончательно. Я была человеком, который только что сам себя стер из реальности. Я бросила телефон на сиденье. Он отскочил и упал на пол. Я не стала его поднимать.

– Он не ответит, – сказал Кай.

– Вы знаете это наверняка?

– Я знаю тип людей. Они либо прячутся глубже, либо уже нашли способ забыться. И то, и другое делает их недосягаемыми.

– Вы говорите о нем, как о вещи.

– Я констатирую факт. Сентименты не изменят его состояние.

Я снова уставилась в окно. Где-то впереди начало всходить солнце, окрашивая горизонт в грязно-серый, потом в сизый цвет. Очертания холмов проступили четче. Они были голые, покрытые короткой пожухлой травой и пятнами вереска.

– Куда мы едем? – спросила я.

Кай медленно повернул голову. Его глаза в полумраке были просто глубокими тенями.

– На север. В Шотландию.

Я сделала глубокий вдох, собирая остатки воли, которые еще не растворились в страхе и усталости.

– И что же это за работа? Вы все еще не сказали. Что я буду реставрировать? Месяцы изоляции – это не для починки треснувшего витринного стекла.

Он отложил планшет, сложил пальцы на коленях. Движение было неторопливым, почти театральным.

– Ты будешь работать с одним зеркалом. Но его пока нет.

Я уставилась на него, не понимая.

– Его… нет?

– Оно появится. Вскоре. Пока что тебе нужно будет привыкнуть к новому месту, к инструментам. Освежить руку на других предметах. В замке достаточно материала для разминки.

«Замок». Это слово прозвучало так естественно, так буднично, как будто он говорил о загородном коттедже.

– Вы покупаете его? Это зеркало?

– Это не имеет значения. Важно то, что когда оно окажется у нас, ты должна будешь быть готова. Твое восприятие должно быть чистым и незамутненным предвзятостью. Любое знание о его происхождении сейчас – помеха.

Во мне что-то дрогнуло – не страх, а профессиональное щемящее любопытство, заглушаемое тревогой.

– Вы хотите, чтобы я работала вслепую? Как хирург, который не знает, что за орган перед ним?

– Я хочу, чтобы ты почувствовала его. Без ярлыков, без истории, без цены в аукционном каталоге. Как ты чувствуешь все свои осколки. Только так можно вернуть то, что утрачено.

– А что утрачено? – настаивала я. – Вы говорите загадками. Это философия или техника?

На его плотно сжатых губах дрогнула тень чего-то, что могло бы быть улыбкой, если бы в ней было хоть капля тепла.

– И то, и другое. Для такого зеркала – это одно и то же. Ты узнаешь, когда увидишь. А пока… – он жестом указал на окно, – смотри. Ты пропускаешь дорогу.

Я снова повернулась к стеклу, но теперь уже не как к барьеру, а как к экрану, на котором разворачивался величественный спектакль осени. Мы уже давно миновали разрозненные огни городов. Теперь за окном плыл другой мир. Холмы, одетые в платья из рыжего вереска и темно-зеленого мха, поднимались к низкому, затянутому облаками небу. Деревья, в основном упрямые сосны и кое-где рощицы дубов, уже начали терять листву; огненные и багровые пятна мелькали в свете фар, чтобы тут же раствориться в темноте. Воздух, даже сквозь стекло, казалось, стал другим – чистым, острым, пахнущим влажной землей, гниющими листьями и далеким дыханием моря, которое где-то там, на севере, уже начиналось.

Потом пошел дождь. Сначала редкие, тяжелые капли, шлепавшие по крыше. А потом он обрушился всерьез – стена воды, смывающая краски мира в одно сплошное полотно серых и оливковых тонов. Стекло запотело от контраста температур. Я провела по нему пальцем, прочертив чистую полосу. За ней мир плясал, извивался и расплывался в потоках. Это было гипнотично и печально. Природа прощалась с солнцем, умываясь слезами, и я прощалась со своей жизнью, уезжая в эту слепую неизвестность.

Дождь немного размыл лед внутри меня. Я снова заговорила, не глядя на него, глядя в свою прочерченную на стекле дорогу.

– А что, если я не смогу? Что, если это зеркало окажется просто… зеркалом? Без души, без памяти? Или если я не найду то, что вы ищете?

– Тогда ты ничего не потеряешь. Ты получишь свои деньги и свободу. Я же не требую гарантий. Я требую только твоего полного погружения и твоего молчания.

– А вы? Что вы потеряете?

Пауза затянулась так долго, что я уже решила, что он не ответит.

– Я потеряю время, – сказал он наконец. – А времени, Лира, у некоторых из нас не так много, как кажется.

В его словах не было угрозы. Была простая, безрадостная констатация, от которой по спине пробежали мурашки. Мы ехали дальше. Через два часа дождь стих, превратившись в изморось. Туман начал стелиться по низинам между холмами, закручиваясь призрачными клубами и цепляясь за одинокие деревья. Пейзаж становился все более суровым и безлюдным.

Дорога свернула, нырнув в туннель из дубов, чьи ветви с шорохом скользили по крыше, будто пытались удержать нас. И через несколько минут, вырвавшись из этой зеленой мглы, мы выехали на узкий, каменный мост, перекинутый через черную воду. А за ним, в разрыве тумана, стоял одинокий комплекс заправочных колонок и крошечная лавка с тускло горящим желтым светом.

Водитель заглушил двигатель, и тишина, уже не автомобильная, а природная, хлынула внутрь.

– Выдохни немного, – сказал Кай. – Хочешь кофе?

Простое предложение прозвучало не как любезность, а как техническая необходимость, но я все равно кивнула, парализованная внезапной возможностью движения. Он вышел, и я, отстегнувшись, последовала за ним.

Воздух ударил в лицо – ледяной, опьяняющий, пахнущий мокрым камнем, хвоей и далекой-далекой гарью торфа. Я вдохнула полной грудью, и это было похоже на первое дыхание после долгого удушья. Он вернулся через пару минут, протянув два бумажных стакана. Я приняла свой, прижала ладонями к груди, чувствуя, как жар просачивается сквозь картон, пытаясь растопить холод, въевшийся в кости.

Мы стояли, прислонившись к холодному капоту, и смотрели, как туман клубится над ущельем. Молчание теперь было другого качества – не давящее, а разделенное.

– В какой город мы, собственно, держим путь? – спросила я наконец, делая глоток. Кофе был крепким, горьким и обжигающе правдивым.

– В Глазго, – ответил он, и его взгляд, казалось, терялся где-то в серой дали, куда вела дорога. – Но конечная точка – не город. Мой дом находится за его чертой.

– Так вы оттуда? Из Глазго? – настаивала я, чувствуя, что этот крошечный кусочек биографии – первая что-то значащая деталь в его безупречно пустом портрете.

Он медленно повернул голову, и его взгляд стал пристальным, будто он решал, стоит ли этот факт тех граммов доверия, которые он за собой повлечет.

– Родом оттуда, да, – сказал он наконец, отводя глаза. – Но это было давно. Город изменился. А вот это… – он жестом обвел горизонт, холмы, утопавшие в тумане, – это меняется куда медленнее. Иногда кажется, что совсем не меняется.

– И это вас утешает? Постоянство камней и вереска?

– Это не утешает, – его голос стал тверже. – Это напоминает о масштабе. Наши жизни, наши драмы… они такие короткие и быстрые. А эти холмы видели, как рождаются и умирают целые поколения. Зеркало, с которым тебе предстоит работать… оно из той же категории явлений.

Он допил свой кофе одним долгим глотком, смял стакан в мощной ладони. Прозвучал тихий хруст картона. Затем точным, почти небрежным движением он отправил его в урну за несколько шагов.

– Пора, – сказал он, и в этом слове снова зазвучала та самая сталь, что скрывалась под слоем редкой откровенности. – Дорога займет ещё несколько часов.

Обойдя машину, он открыл мне дверь. Этот старомодный жест, исполненный с безмолвной автоматической вежливостью, казался теперь более многозначительным, чем просто этикет. Это был ритуал возвращения в клетку, пусть и роскошную. Я села, и он, убедившись, что дверь плотно закрылась, устроился на своем месте. Мир снова сузился до размеров салона, но теперь в нем витал горьковатый запах кофе и отзвук странно личного разговора.

Мы тронулись. За мостом дорога метнулась вверх, петляя меж скалистых выступов, с которых низвергались хрустальные нити только что прошедшего дождя. В глубоких ущельях, куда едва доставал свет фар, белели и пенились ленты рек, их яростный гул заглушался толщей стекла и стали. Мы поднимались все выше, и каждый новый поворот открывал все более безжалостную и величественную картину – мир, созданный не для людей, а для ветра, камня и вечности. И куда бы мы ни ехали, я понимала, что везем мы с собой не просто молчание.