Адель Малия – Осколки наших чувств (страница 4)

– А мой отец? – вдруг вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. – Если вы знаете о нем так много… вы знаете, где он? Жив ли он?

Лицо Кая осталось непроницаемой маской. Ни одна мышца не дрогнула.

– Он жив. На данный момент – в полном здравии, если не считать обилия алкоголя в крови, – произнес он без тени осуждения или насмешки. – Он у своего очередного собутыльника. В привычном для себя состоянии. Искать его сейчас – все равно что пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Ты потратишь последние силы и найдешь лишь то, от чего тебе станет еще больнее. Сейчас твоя единственная разумная задача – спасти себя. И это не эгоизм, – это необходимость.

В его словах не было жестокости. Была лишь та же логика, которая, как я с ужасом понимала, была безжалостно верна. Спасать отца сейчас было все равно что пытаться собрать зеркало, разбитое в мелкую пыль и утопленное в вине. Можно годами сидеть над ним, клеить, скреплять, но целого уже не получится. Останутся лишь перекошенные осколки, отражающие только дно бутылки и пустоту. Ты будешь резать себе руки в кровь, пытаясь вернуть форму тому, что давно избрало форму своего падения.

Я молча кивнула, опустив голову. Силы спорить, сомневаться и бояться больше не было. Во мне осталась лишь пустота. И на ее дне – странное, почти неестественное спокойствие. Как у человека, который, наконец, услышал диагноз после долгих месяцев неопределенности. Да, это рак. Да, это смертельно. Но теперь хотя бы понятно, что делать. Или что не делать.

– Хорошо, – сказала я тихо. – Я согласна.

Он не проявил никаких эмоций. Он просто еще раз окинул мастерскую – мой мир, мою тюрьму, мой дом – а потом перевел этот ледяной взгляд на меня.

– Я буду ждать в машине, – произнес он. – У тебя есть два часа. Не задерживайся. Пожарные скоро закончат с очагом и начнут обход близлежащих зданий. Лишних вопросов ни тебе, ни мне не нужно.

Он развернулся и вышел, растворившись в клубящемся у двери дыме. И снова осталась я. И тишина. Но теперь эта тишина была иной. Не пугающей, а… окончательной. Решение было принято. Путь выбран. Оставалось лишь собрать вещи и уйти.

Сначала я не могла пошевелиться. Стояла, прислонившись к стене, и дышала – глубоко и прерывисто, пытаясь прогнать дрожь, которая пробегала по всему телу. Потом я зажмурилась, сосредоточившись на ощущениях. Холод кирпича за спиной. Едкий запах гари, смешанный со сладковатым душком пролитого льняного масла. Звук сирен, который теперь казался таким далеким, будто доносился из другого измерения.

Я открыла глаза и оттолкнулась от стены. Первым делом подошла к рабочему столу. Мои руки, привыкшие к точным движениям, сейчас дрожали. Я взяла пинцет и положила его в старый кожаный рюкзак для инструментов, висевший на гвозде. Потом – кисточки. Я перебирала их одну за другой, проверяя ворс и вспоминая, для какой работы каждая была лучше всего. Одну, с тончайшим соболиным ворсом, для нанесения сусального золота. Другую, пошире, для лаков. Третью, жесткую, для очистки. Каждую я аккуратно укладывала в специальные отделения рюкзака.

Потом пошли скребки, шпатели, скальпели с тонкими сменными лезвиями. Я протирала их тряпочкой, снимая невидимые следы пыли. Банки с химикатами – маленькие, темного стекла, с плотными крышками. Я читала этикетки, написанные моим же почерком: «Лак, рецепт М.»; «Смола для мозаики»; «Растворитель на основе цитрусовых масел». Я выбирала самое необходимое, самое редкое, то, что нельзя было купить в обычном магазине. Все это занимало место, но это были мои руки, мой взгляд, мое понимание мира.

Закончив с инструментами, я подошла к узкому шкафчику в углу, служившему мне гардеробом. Моя жизнь умещалась здесь. Два свитера – тот самый серый, растянутый, и черный, потоньше. Две пары джинсов. Несколько футболок и термобелье. Носки. Все это было старым и поношенным, но чистым. Я сложила вещи в простую холщовую сумку, не глядя. Потом остановилась перед маленьким зеркальцем, прибитым к дверце шкафчика. Мое отражение было бледным и с огромными темными кругами под глазами. Светлые волосы, некогда густые и блестящие, теперь висели тусклыми, неопрятными прядями. Я отвернулась.

На полке лежала та самая фотография в рамке. Я взяла ее, почувствовав, как по пальцам пробегает знакомый холодок стекла. Отец улыбался на меня с того снимка, с того давнего, солнечного дня, когда мир еще казался безопасным, а его руки – самыми надежными на свете. Я вынула фотографию из рамки, погладила пальцем по его лицу, и что-то острое и горячее сжалось у меня в груди. Потом сунула снимок во внутренний карман рюкзака, поближе к сердцу. Рамку оставила на полке. Она была ни к чему.

Потом я обошла мастерскую, касаясь предметов, как бы прощаясь. Шершавая поверхность верстака, на котором остались следы от тысячи порезов, царапин и пятен. Стеклянная дверца шкафа, за которой тускло поблескивали запасы стекла разных эпох и оттенков. Даже грязное окно, в которое я столько раз смотрела, ожидая или боясь увидеть кого-то в переулке.

На краю стола лежал тот самый осколок венецианского зеркала, над которым я корпела сегодня. Он был не больше ладони, неправильной формы, с фрагментом причудливого серебряного листа по краю. Я взяла его и сжала осколок в кулаке, чувствуя, как он впивается в ладонь, оставляя четкие отпечатки. Боль была ясной. Она привязывала меня к реальности, к этому моменту и к этому решению. Я разжала пальцы. На коже остались красные полосы, но без крови. Я сунула осколок в карман джинсов, как напоминание о том, что я могу причинять боль. И о том, что я могу ее терпеть.

Я накинула на плечи старую дубленку, взяла рюкзак с инструментами в одну руку, холщовую сумку – в другую. Один последний взгляд вокруг. На потухшую лампу над столом. На тень от стула на полу. На золотистую, уже подсохшую лужу льняного масла. Здесь была вся моя жизнь – бедная, трудная, наполненная страхом, но все же моя. И сейчас я добровольно оставляла ее.

Я потушила свет и вышла, закрыв за собой дверь. Я не оглядывалась. Не было смысла.

На улице было холодно и сыро. Туман, смешавшись с дымом, висел плотной, едкой пеленой, резавшей глаза и горло. Пожарные уже почти справились с огнем в «Счастливых днях». Вода ручьями стекала по брусчатке, смешиваясь с пеплом, образуя грязную кашу. Синие огни мигали, освещая лица усталых пожарных и редких зевак, собравшихся на другом конце переулка.

И тут, в стороне от всей этой суеты, стоял автомобиль. Длинный, черный, отполированный до зеркального блеска. Его фары, тусклые в тумане, пробивали два рассеянных желтых луча. Задняя дверь со стороны тротуара была приоткрыта.

Я постояла секунду, глядя на эту машину. Она казалась инопланетным кораблем, приземлившимся в моем убогом мире. Последний мост между прошлым и будущим, между тем, кем я была, и тем, кем мне предстояло стать.

Я сделала шаг. Потом другой. Брусчатка под ногами была мокрой и скользкой. Я прошла мимо лужи с отражением багрового неба, мимо обгоревшего куска вывески «…астливые д…», мимо пожарного рукава, из которого еще сочилась вода.

Подойдя к машине, я заглянула внутрь. Салон был погружен в полумрак, освещенный лишь мягкой голубоватой подсветкой приборов и экранов. Кожа сидений была темно-серой и матовой. Я увидела фигуру Кая. Он сидел в дальнем углу на заднем сидении, и смотрел на планшет, зажатый в его изящных пальцах. Свет экрана освещал его лицо снизу, делая резкие черты еще более скульптурными, а глаза – еще более бездонными и пустыми.

Я забралась внутрь, поставив сумку на пол, прижимая к себе рюкзак. Дверь закрылась сама собой с тихим, но твердым щелчком. И сразу же внешний мир – гул, крики, шипение, вой сирен – отступил и стал далеким, будто доносился из-за толстого стекла аквариума. Здесь царила тишина. Только едва слышное гудение двигателя и шелест климат-контроля.

Машина тронулась так плавно, что я почти не почувствовала толчка. Мы поехали, медленно объезжая пожарные машины, выезжая из переулка на пустынную в этот час ночи улицу.

Я прижалась лбом к холодному стеклу окна и смотрела, как мой переулок, моя мастерская и весь мой старый мир уменьшается в тумане и дыме, пока не превращается в смутное пятно света в темноте, а потом и вовсе исчезает.

Кай отложил планшет в сторону. В полумраке салона его фигура казалась еще более монолитной.

– Спи, – сказал он просто, без интонации. – Дорога займет много часов.

Я не ответила. Я просто смотрела в его глаза, отражавшие теперь лишь темноту салона и мое бледное лицо в окне. И думала о том, что только что совершила свою первую и, возможно, самую страшную ошибку. Я увидела в глубине его глаз боль и приняла ее за понимание. Я поверила, что холод может быть убежищем. И теперь мне предстояло узнать, какова цена этого убежища.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️

Глава 3: Дорога в никуда

Проснувшись ближе к полудню следующего дня, машина всё также несла нас по дороге в немоте, где даже звук идеально работающего двигателя был поглощен толстой кожей салона. Это было больше, чем отсутствие разговора; это была активная тишина, живое существо, поселившееся между нами. Кай не пытался ее нарушить. Он либо смотрел в свое окно на мелькающую темноту, либо скользил пальцами по экрану планшета, излучавшему мертвенный свет. Его профиль в этом свете казался вырезанным из темного мрамора.