Адель Малия – Дикая Охота: Легенда о Всадниках (страница 4)

– По обычаю, мы проводим в последний путь того, кого лишились, – произнёс он, и его голос, наконец, дрогнул. – Завтра, на рассвете. Мы предадим земле прах… то, что осталось от Барна. Его память.

Никто не рыдал громко. Не было воплей, истерик. Лишь придушенный плач и прерываемое дыхание. Мы хоронили пустые гробы. Мы хоронили память, хоронили надежду, хоронили саму возможность возвращения.

Люди начали нехотя, будто против своей воли расходиться, не глядя друг на друга, поникшие, разбитые, каждый в своём горе. Ритуал был соблюдён. Церемония отчаяния завершена. Можно было вернуться к своим печкам, к своему скоту, к своей попытке просто жить, существовать. До следующего раза. До следующего визита. До следующей потери.

Я уже хотела повернуться и побрести обратно к дому, как меня окликнул знакомый и мягкий, но сейчас напряжённый и озабоченный голос, прозвучавший совсем рядом.

– Селеста.

Я обернулась, уже зная, кто это, заранее чувствуя и ловя его взгляд. Это был Лоран. Он подошёл быстро, но без суеты, а его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное на работе, было теперь серьёзно, но в глубине глаз, этих тёмных, умных, всё видящих глаз, таилась тревога, обращённая конкретно ко мне, что заставляло моё сердце биться чаще.

– Селеста, – он повторил моё имя, и оно в его устах звучало мягче и звонче, будто он вкладывал в него особый смысл. – Подожди минутку. Ты… как ты? Как твои?

Он всегда спрашивал именно так, понимая, что наше горе – общее, что удар по одному дому отзывается эхом во всех остальных, что боль одного – это боль всех.

– Целые, – ответила я, и мои собственные слова показались мне плоскими и пустыми. – На этот раз.

Он кивнул, его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на моих глазах, будто пытаясь увидеть больше, чем я готова или могу сказать, разглядеть ту боль, что я прятала глубоко внутри.

– Это… это всегда тяжело. Невыносимо тяжело. Каждый раз кажется, что привыкнуть нельзя. Что этот удар… он всегда новый. Что рана открывается заново. – Он помолчал, перебирая в тонких и длинных пальцах небольшой, потрёпанный, но дорогой ему кожаный блокнот – неизменный атрибут Хроника, его крест и его проклятие, его долг. – Твой брат… Йен… он сегодня… – Лоран запнулся, тщательно подбирая слова, чтобы не сказать лишнего, не ранить, не напугать, не обвинить. – Он выглядел нехорошо. После того как все разошлись, он… он подошёл к нам. К Хроникам.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось, превратилось в тот самый маленький, ледяной и твёрдый комок страха за него. «Йен, что же ты опять наделал?»

– И что? – прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Он требовал показать ему книги. Наши записи. Списки. Все отчёты за все годы. Говорил, что мы что-то упускаем, какую-то мелочь, деталь, что должна быть какая-то связь, закономерность, которую мы не видим из-за своей… осторожности или своей слепоты. Он был на грани, Селеста, – Лоран понизил голос до доверительного шёпота и нервно переступил с ноги на ногу. – Глаза горели таким безумием… Потом он чуть не набросился на старосту Хенрика. Кричал, что мы как стадо покорных, запуганных овец, что нужно что-то делать, действовать, а не хоронить пустые ящики и прятаться по ночам, дрожа от каждого шороха. Что следующей может быть его семья. Его дом. Ты.

Его слова, тихие и чёткие, обрушились на меня. Я с предельной ясностью представила эту картину: мой брат, мой яростный, непокорный Йен, один против всей этой серой, покорной, сломленной массы, его ярость, не находящая выхода, бьющаяся о непробиваемую стену всеобщего равнодушия, страха и апатии.

– Что вы ему ответили? – прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги, и желая только одного – чтобы этот разговор поскорее закончился.

– Староста сказал, что бунтовать и проявлять непокорность – значит подписывать себе и всем нам смертный приговор. Что единственный проверенный способ выжить – это быть тише воды, ниже травы. Элиас… – Лоран кивнул в сторону старшего Хроника, который медленно уходил с площади, – Элиас просто покачал своей седой головой и сказал, что за девять долгих лет не нашёл ни одной закономерности. Ни одной зацепки. Что это слепая, беспричинная удача. Или неудача.

Лоран вздохнул, и в его вздохе слышалась вся тяжесть их бесполезного труда, всей их безнадёжности.

– Йен ушёл. Он выглядел… сломленным. Уничтоженным. И от этого, знаешь, ещё более опасным. Как разъярённый, загнанный в угол зверь, который не знает, куда броситься.

– Спасибо, Лоран, что сказал мне, – я кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Я смахнула их тыльной стороной ладони, грубой и шершавой от постоянной работы. – Я поговорю с ним. Попробую до него достучаться.

– Селеста, – он снова окликнул меня, когда я уже собралась уходить. Он сделал шаг вперёд, и расстояние между нами сократилось, я почувствовала лёгкий, но устойчивый запах старой кожи, дорогих чернил и чего-то чистого, что исходило от него. – Я… я тоже иногда думаю, что он прав. Твой брат. Что нельзя просто ждать сложа руки, хоронить пустоту и слепо надеяться на чудо, что это кончится само собой. Мы, Хроники, мы не просто записываем. Мы ищем. Всё время ищем. Перебираем факты, сопоставляем даты. Пусть и безуспешно. Но если… если у тебя самой появятся какие-то мысли, что-то, что покажется тебе странным, необычным, какой-то пустяк, на который другие не обратили внимания… приходи. Ко мне. В архив. Поговорим. Обсудим. Иногда свежий взгляд со стороны… – Он не договорил, смущённо потупился, покраснев, словно выдал какую-то страшную, запретную тайну, пошёл против устава, против правил.

Я посмотрела на него – на его умные, усталые, но такие живые глаза, на его тонкие, сжатые в твёрдую, но красивую линию губы, на его высокий и ясный лоб. Он был не похож на других деревенских парней, на их грубую, неотёсанную силу и простые, примитивные мысли. В нём была какая-то внутренняя тишина, глубина, в которую хотелось смотреть и смотреть, какая-то надежда на иной, лучший исход.

– Хорошо, Лоран, – я сказала тихо, и в груди что-то потеплело, пробиваясь сквозь лёд страха. – Спасибо. Я обязательно приду, если что-то покажется… странным.

Мы стояли в неловком, но каком-то живом, трепетном молчании, два маленьких островка в море всеобщего горя и страха, не зная, как достучаться друг до друга, как перебросить этот хрупкий, зыбкий мостик через пропасть, что разделяла нас всех. Потом он кивнул, ещё раз бросил на меня ободряющий взгляд и нехотя пошёл к другим Хроникам, которые уже собирались уходить, затерявшись в расходящейся толпе. Я смотрела ему вслед, и впервые за эти тяжёлые сутки в самой глубине моей души шевельнулось что-то маленькое и хрупкое, но отдалённо напоминающее тепло и надежду.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 3: Шепот запертых дверей

Трек: Cumberland Gap – David Rawlings – Глава 3

Сон отступил нехотя, как обманчивый прилив, который забирает с собой кусок берега, оставляя лишь мутный осадок реальности и похмелье от пережитого ужаса. Сознание возвращалось по крупицам: сначала – ледяная влажность простыни, мерзко прилипшей к коже; потом – густая, как чёрная смола, тишина; и лишь потом, с пронзительным уколом в сердце – осознание: ещё одна ночь прошла, и мы чудом остались живы.

Я медленно открыла глаза. Скупой, подёрнутый дымкой серый свет пробивался сквозь узкие щели ставней, рисуя на неровном глиняном полу бледные полосы. Воздух в комнате был спёртым до тошноты, пропитанным кислым запахом пота и страха, который не смогло выветрить даже утро. Я инстинктивно, ещё не до конца осознавая себя, потянулась рукой к соседней лежанке, ища привычный тёплый бугорок – подтверждение, что он здесь, что он цел, что он дышит.

Его не было. Лежанка была пуста и холодна. Сердце моё дрогнуло и замерло, а в груди зародился тот самый, знакомый до отвращения, ледяной холод, предвещающий беду.

Я приподнялась на локте. Йен сидел на самом краю своей кровати, согнувшись в три погибели, будто невидимый груз придавил его к земле. Его мощные, всегда такие уверенные и прямые плечи, сейчас были скованы жёстким, неестественным напряжением, голова бессильно опущена, так что я видела лишь чёрные, спутанные волосы и позвонок, резко выпирающий под мокрой от пота тканью. В этой его позе, в этом надломленном изгибе спины читалась такая бездонная усталость, что у меня внутри всё сжалось в один сплошнойкомок. Он пил воду из глиняного ковша жадными глотками, и его спина судорожно вздымалась в такт этому животному движению. Рубашка, тёмная от пота, прилипла к лопаткам и позвоночнику, делая его похожим на человека, которого только что вытащили из ледяной реки.

– Йен? – мой сиплый голос грубо разорвал паутину утренней тишины. – Что случилось?

Он вздрогнул, будто я ударила его кнутом по спине, и медленно, с мучительной неохотой, стал поворачиваться ко мне. Лицо его было землистым, осунувшимся и постаревшим за одну эту бесконечную ночь, кожа натянулась на скулах, обтягивая череп и заострив черты. Но хуже всего, в тысячу раз хуже, были его глаза. Глубокие, чёрные синяки под ними, а в самих глазах – выжженная пустота. В них не осталось ни искры привычной ярости, ни тлеющего уголька вызова – лишь холодное пепелище.