Адель Малия – Дикая Охота: Легенда о Всадниках (страница 2)

Даже мысленно это слово обжигало, отзываясь в висках мерным стуком копыт. Они приходят. Всегда. Мы не знаем, когда. Но каждый вечер, когда солнце тонет за горизонтом, я молюсь, чтобы небо над нами оставалось чистым.

Но сегодня… сегодня тишина сгустилась. Затихла ночная птица, умолк сверчок за очагом. И небо на глазах чернело, будто на него пролили краску, поглотившую все звёзды.

И тогда раздавался Первый Удар. Не звук, а беззвучный разряд чистого ужаса. Хищная, иссиня-белая молния вспарывала тьму, оставляя на сетчатке кровавый ожог. Сердце замирало, а потом пускалось вскачь, бешено колотясь о рёбра. Я вжалась в стену, чувствуя, как по спине побежал ледяной пот.

– Нет… – выдохнула мать. – Господи, нет… только не сегодня…

– Тише! – звериным шёпотом прошипел отец, вскакивая. Его лицо в полумраке стало серым, как пепел. – Всем молчать! Ни звука!

Второй Удар. Раскат грома, от которого задрожали стены. Мать осеклась, её губы беззвучно зашевелились в старой молитве, пальцы добела сжали нательный крестик. Отец рванулся к ней, обнял, прижал к своей широкой груди. Я увидела, как дрожит его сильная рука. Эта дрожь была страшнее любого крика. Дрожь скалы, которая вот-вот рассыплется в прах.

Третий Удар. Я зажмуриваюсь, вжимаюсь в глиняную стену, пытаясь стать частью её, маленькой и незаметной. Я пытаюсь убежать туда, в мир своей книги, представить себе шум прибоя, крики чаек, что угодно, лишь бы не это. Но невозможно. Грохот, похожий на удар гигантского молота по наковальне мира, сотрясает стены нашего хлипкого убежища, мелкая пыль сыплется с потолка мне на голову и забивается в волосы. Земля гудит под ногами, как огромный барабан, отбивающий такт нашему концу.

Четвёртый Удар.

– Селеста… – слышу я шёпот отца, и в этом одном слове – вся его беспомощность, вся боль, вся унизительная горечь мужчины, не способного защитить тех, кого он любит больше жизни. Этот шёпот ранит больнее, чем самый громкий рёв.

Пятый Удар. Чья-то сильная и шершавая рука грубо хватает мою. Пальцы Йена сжимают моё запястье с такой силой, что кости трещат, и острая, живая боль пронзает оцепенение. От боли я открываю глаза. Он смотрит на меня, и в его глазах, этих серых осколках льда, я не вижу страха. Я вижу дикую, первобытную ярость. Ненависть. Готовность ринуться в бой.

Шестой Удар. Мы замираем в кромешной тьме, превратившись в статуи ужаса. Не дышим. Сердце – единственное, что выдаёт жизнь, бешено колотясь где-то в горле. Мы ждём. Это самая мучительная пауза в мире, растянутая между громом и неизбежностью, между жизнью и тем, что страшнее смерти.

Седьмой Удар. Небо разверзается. Ослепительная вспышка, на мгновение превращающая ночь в день, выхватывает из мрака жуткий, отточенный ритуал. Они здесь.

Их появление – это чёткий, неумолимый алгоритм кошмара. Сначала, в разрыве света, возникает Один. Одинокий, величественный и оттого ещё более жуткий силуэт. За ним, будто из ниоткуда, материализуются ещё Трое, встав по бокам, словно свита. Затем – Двое, замыкая призрачное каре. И снова, завершая строй, как точка в конце смертного приговора, появляется последний, Один. Всегда один и тот же порядок. Один. Трое. Двое. Один. Никогда не бывало иначе.

Они восседают на конях – огромных, угольно-чёрных жеребцах, чьи мускулы переливаются под кожей, как жидкая сталь. Эти твари никогда не ржут, не бьют копытом от нетерпения. Они стоят в полном, неестественном молчании, и лишь их глаза горят тусклым, багровым огнём, как тлеющие угли в пепелище ада. Копыта, подкованные невесть каким металлом, бьют по земле, словно молоты по наковальне. Я чувствую этот мерзостный стук не только ушами – он отдаётся в костях, в зубах, в самом нутре, выворачивая душу наизнанку.

Их фигуры укутаны в чёрные, поглощающие свет плащи. На головах – широкополые шляпы, отбрасывающие лицевые тени. И маски. Гладкие, без единой черты, скрывающие и нос, и рот. Ни намёка на лицо, на человечность. Видны лишь глаза, но и те скрыты ночной тьмой, так что кажется, будто ты смотришь в пустоту. В их руках – длинные, гибкие кнуты, сплетённые из тёмной кожи. Они не двигаются, просто держат их, и от этого они кажутся ещё страшнее – намёк на боль, которая ещё не причинена, но уже неизбежна.

Забирают ли они людей? О, да. Это единственная причина их визитов. Но логики в их выборе не было никогда. Они – слепая коса судьбы, косящая без разбора. Они забрали старого кузнеца Горма – угрюмого, но честного труженика, кормившего полдеревни. Забрали и нищего пьяницу Роланда, от которого все давно отвернулись. Сначала мы искали закономерности. Строили теории. Может, они забирают самых сильных? Но потом забрали хромого соседа. Может, самых красивых? Но забрали старуху, лицо которой было избороздено морщинами. Может, грешников? Но следующей жертвой стал наш добрый пастор, отдававший последнюю краюху хлеба страждущим. Может, святых? Но тогда зачем им пьяница Роланд? С каждым новым визитом любая теория рассыпалась в прах. Мы перебрали всё: возраст, пол, богатство, репутацию, род занятий. Ничего не сходилось. Не было ни причины, ни смысла. Лишь абсолютная случайность, от которой стыла кровь. Понимание этого было хуже самой участи. Если нельзя вымолить пощаду, нельзя и заслужить её. Можно лишь ждать, когда роковой палец укажет на тебя.

Говорили, что в других деревнях и даже в далёких городах появляются такие же Всадники. Те же ли это самые семь призраков, преодолевающие невероятные расстояния за одну ночь, или это другие, такие же безликие и безмолвные – никто не знал.

Были те, кто пытался бороться. Когда забрали Лину, мою двоюродную сестру, её отец, мой дядя, с рёвом, в котором смешались боль и безумие, бросился на Всадника с вилами. Тот даже не повернулся. Лишь отмахнулся кнутом, будто от назойливой мухи, и дядя отлетел в сторону, ударившись виском о край колодца. Я до сих пор помню тупой, костяной звук удара и то, как затих его крик, будто его перерезали ножом. Другие пытались прятать своих близких в погребах, на чердаках, в пещерах в лесу. Бесполезно. Всадники всегда знали, куда идти. Они безошибочно подъезжали к нужному дому, их чёрные маски поворачивались к нужной двери. Они входили и выносили свою добычу. Сопротивление было не просто бесполезно. Оно было кощунственно перед лицом этой бездушной силы. Они забирали того, за кем пришли. Точка.

Их появление несёт с собой физический холод. Воздух леденеет, дыхание превращается в пар, губы немеют. Я чувствую, как стынет кровь в жилах, а кожа покрывается пупырышками. Я смотрю на Йена. Он всё ещё сжимает мою руку, и сквозь боль я чувствую его жар, его кипящую кровь. Он смотрит в окно, и в его взгляде – вся ненависть этого мира. Но в глубине, на самом дне этих ледяных озёр, я вижу что-то ещё. Какую-то странную, почти безумную решимость. И это что-то заставляет моё собственное сердце сделать не страшный, а странный, предательски-надеющийся прыжок.

Я знаю, он не смирился. Его естество восстаёт против этого. Он – единственный, кто ещё смотрит на них не с покорностью раба, а с вызовом врага. Но он бессилен. Мы все бессильны.

Стук копыт начинает отдаляться. Ритмичный, размеренный, всё тише, тише… пока не растворяется в ночной тишине совершенно, оставляя после себя лишь оглушённую пустоту. Йен разжимает пальцы. На моём запястье остаются багровые следы, как клеймо этого вечера. Он молча, отчуждённо встаёт и подходит к окну, вглядываясь в непроглядную, поглотившую всё тьму. Я следую за ним, мои ноги ватные и непослушные. Снаружи – ничто. Пустота. Они пришли и ушли, как внезапный шторм, оставив после себя только выжженную душу и тихий, всепоглощающий ужас.

– Всё, – пусто и бесстрастно произнёс отец, и его голос прозвучал как скрежет по камню. – Ушли. Ложимся спать.

– Как спать? – прошептала я, всё ещё не в силах пошевелиться, ощущая, как мелкая дрожь бежит по коже. – После такого… Как можно просто… лечь и закрыть глаза?

– А как жить? – резко, с горькой усмешкой огрызнулся Йен, отходя от окна и отворачиваясь. – Ты знаешь? Научи. Поделись знанием. Или ложись и делай вид, что ничего не было. Как все.

Отец, тяжело вздыхая, словно каждый вздох даётся ему ценой неимоверных усилий, разжигает огонь в очаге. Пламя, жадное и неровное, освещает его лицо, по которому беззвучно, по бороздам многолетней усталости, текут слёзы. Мать прижимается к нему, и её плечи мелко дрожат. Они плачут. От боли, от унижения, от облегчения, что на этот раз пронесло. А я не могу. Во мне нет слёз. Только зияющая пустота. Чувство, будто из тебя вынули всё нутро и набили ватой и пеплом. Я онемела от ужаса и от той странной искры, что мелькнула в глазах брата.

Мы ложимся спать. Я долго лежу, уставившись в почерневшие балки над головой, и слушаю, как ворочается Йен. Я думаю о Всадниках. О Лине. О том, кого забрали сегодня. Я не думаю о «почему». Этот вопрос умер здесь давно, как умирает всё живое в бесплодной почве. Я просто хочу, чтобы это кончилось. Или чтобы что-то изменилось.

Сон, когда он наконец приходит, оказывается хуже яви. Мне снится, что я скачу. Подо мной – угольно-чёрный конь, его мышцы играют под кожей, как налитые силой стальные канаты. На мне – тяжёлый, не по моим плечам, плащ, шляпа, надвинутая на лоб, и маска, от которой пахнет озоном и холодным железом. В руке я сжимаю кнут, и его удар рассекает воздух со свистом, который я чувствую кожей. Я слышу гулкие, сокрушающие всё на своём пути удары. Это бьют о землю копыта моего коня. Я поднимаю голову и вижу вспышки. Одна. Две. Три. Семь. Я вижу нашу деревню с высоты. Вижу освещённое окно нашего дома. И в нём – себя. Испуганную, маленькую, с огромными глазами, полными слепого ужаса. Рядом – Йен. Его лицо искажено гримасой ненависти, которую я видела сегодня. Я вижу отца и мать, прижавшихся друг к другу. И я слышу. Я слышу их тихие, прерывистые рыдания. Они смотрят на меня. И я просыпаюсь.