Адель Малия – Дикая Охота: Легенда о Всадниках (страница 1)
Дикая Охота: Легенда о Всадниках
Плейлист
1. Riders on the Storm – The Doors – вся книга
2. Lucid Dream – Arkaea – Глава 1
3. The Deal – Mitski – Глава 2
4. Cumberland Gap – David Rawlings – Глава 3
5. Demons – Imagine Dragons – Глава 4
6. Again – Earshot – Глава 5
7. Pompeii – Bastille – Глава 6
8. Yellow Flicker Beat – Lorde – Глава 8
9. After the Fall – Chelsea Wolfe – Глава 9
10. Breathe me – Sia – Глава 11
11. Sacrifice – Fight or Flight – Глава 12
12. Toxicity – Reedom – Глава 13
13. Paint It Black – The Rolling Stones – Глава 15
14. Fade Into You – Mazzy Star – Глава 17
15. Zombie – The Cranberries – Глава 18
16. Wait – Earshot – Глава 19
17. Under – Alex Hepburn – Глава 20
18. Sweet Dreams – Marilyn Manson – Глава 21
19. Another Life – Motionless In White – Глава 22
20. Wicked Game – Chris Isaak, Mr.Chocs, Charmaine Van der Westhuizen – Глава 24
21. Karma Police – Radiohead – Глава 25
22. I Hate Everything About You – Once Burned; Take Me – Papa Roach – Глава 26ш
23. Creep – Radiohead – Глава 27
24. Bring Me to Life – Evanescence – Глава 31
25. Exit Music – Radiohead – Глава 32
26. Running Up That Hill – Kate Bush – Глава 36
27. Empty – The Cranberries – Глава 37
Глава 1: Семь ударов по стеклу тишины
Трек: Lucid Dream – Arkaea – Глава 1
Последний отсвет умирающего дня, густой, как остывающий мёд, цеплялся за колючие соломенные макушки крыш, окрашивая мир в цвета запекшейся крови и ржавого золота. Деревня тонула в сумерках, и её очертания размывались, превращаясь в скопище усталых теней. Покосившиеся дома, словно старые калеки, подпирали друг друга, вглядываясь в мутную дорогу пустыми глазницами окон. Воздух, пахнущий сырой землёй, прелыми листьями и близким дождём, оседал на плечи невидимой тяжестью. Эта осень была колыбельной нашего существования: горьковато-сладкий дух увядающей травы, едкий, до слёз щекочущий ноздри дымок из очагов, и под всем этим – въевшаяся в самую суть деревни пыль. Пыль разбитых дорог, пыль пустых полей, пыль нашей жизни, вытянутой в бесконечную, серую нить. Я вдыхала её с рождения, и она стала частью моей плоти, оседая в лёгких горьким напоминанием: день окончен. Мы жили в одном сплошном, натянутом до звона ожидании. В ожидании рассвета, в ожидании скудного урожая, в ожидании чуда… или в леденящем кровь предчувствии того, что приходит вместе с ночью.
Я сидела на грубо сколоченной лавке у стены нашего дома, прижавшись спиной к холодной глине, которая казалась живой, впитывая остатки дневного тепла и выдыхая вековую усталость. В пальцах, что знали мозоли лучше ласки, я сжимала осколок кости, превращённый в иглу. Она послушно ныряла в истёртую ткань отцовской рубахи – грубой, пропахшей потом, пашней и той особенной, тихой отцовской печалью. Каждый стежок был безмолвным оберегом, за которым я прятала свои мысли. Я помнила эту рубаху другой. Яркой, синей, как васильки во ржи. Помнила, как отец надевал её по праздникам, как подхватывал меня, маленькую, на руки, и ткань казалась мне прочной и надёжной, как весь мир. Теперь от синего цвета остались лишь блёклые разводы, а сама ткань истончилась до паутины. Латая её, я будто пыталась залатать прорехи в нашей жизни.
Я отпускала свои мысли лететь прочь отсюда. Туда, где города строят из вечного камня, где по вечерам вместо лучин зажигают созвездия огней, и где страх – не постоянный сотрапезник, молча сидящий во главе стола.
Из сумрака дома доносился усталый звон посуды и тихое, надтреснутое мурлыканье матери. Она напевала старую колыбельную, ту, что пела мне, а до этого – ей её мать. Но сейчас в её голосе не было и тени нежности; он скрипел, как не смазаное колесо телеги, измученное безнадежной дорогой. Её тень, костлявая и ломаная, метнулась по стене, и вскоре голос, оборвавшийся на полуслове, обрёл плоть.
– Всё штопаешь? – донеслось из темноты. – Там заплат больше, чем самой ткани. Одни воспоминания. Дай-ка лучше сюда, на половики изрежу. Хоть какая-то польза будет.
Я не подняла глаз, сосредоточенно укладывая стежок к стежку, вживляя новую нить в старую ткань, будто сшивая рану.
– Нет, – тихо, но с упрямством ответила я. – Она ещё хранит его тепло. Отцу жаль её выбрасывать. Говорит, на удачу.
Из темноты донёсся короткий, сухой звук – не то смешок, не то сдавленный кашель.
– Удача… – она выплюнула это слово, как горькую косточку. В нём было столько лет отчаяния, что у меня свело сердце. – Какая тут удача? Ночь бы пережить, вот и вся удача. В дырявой рубахе её не убережёшь. Иди ужинать, стынет.
Наш дом был не жилищем, а норой. Четыре стены из глины и соломы, низкий, почерневший от копоти потолок и крошечные оконца, сквозь которые свет сочился неохотно, словно и ему было тошно смотреть на нашу нищету. Здесь пахло дымом, кислой похлёбкой и застарелой тревогой. Это была наша вселенная, хрупкая и тесная, и мы, как слепые щенки, жались друг к другу в её сердцевине, пытаясь согреться собственным дыханием.
В дальнем углу, на жёсткой лежанке, спал отец. Свернувшись под рваной овчиной, он дышал тяжело, с хриплым стоном, вырывающимся из самых глубин измученного тела. Он был сильным – его руки, покрытые узловатой сетью вен и шрамов, похожих на старую кору, могли согнуть подкову. Но годы работы на чужих полях под чужим солнцем согнули его самого. Он собирал урожай, который никогда не попробует, и приносил домой мешок зерна да смертельную усталость. Я видела, как она точит его изнутри, как с каждым днём его плечи опускаются всё ниже, а в глазах, когда-то ясных, как летнее небо, поселилась растерянность загнанного зверя, осознавшего, что западня захлопнулась навсегда.
Напротив меня, по другую сторону грубого стола из растрескавшегося дуба, сидел Йен. Мой брат. Он точил нож о щербатый брусок, и этот звук – злой шёпот стали о камень – кромсал тишину на лоскуты, впиваясь в виски острой иглой. Я подняла глаза. Его взгляд, цвета замёрзшей воды в луже, скользнул по моему лицу, задержался на сбитых работой пальцах, и с холодным, почти брезгливым безразличием вернулся к лезвию, в которое он всматривался, как в единственную в мире правду.
Тишина, пронзаемая этим скрежетом, становилась пыткой.
– Йен, прекрати. Умоляю, – не выдержала я. – От этого звука кости ломит. Будто ты не сталь точишь, а саму душу скоблишь.
Он не поднял головы, а лишь с новой силой нажал на клинок. Звук стал яростнее.
– У каждого своё дело, – пробормотал он. – Ты латаешь прошлое. Я готовлюсь к будущему.
Тень матери замерла у печи. В её голосе зазвенела острая тревога.
– К какому ещё будущему, Йен? – спросила она. – День за днём одно и то же – нож да камень. Дров бы лучше принёс, пока луна светит. Нож и так острее бритвы.
– Дрова нужны, чтобы согреться, – отрезал Йен. Лезвие с пронзительным шипением чиркнуло по камню, высекая сноп короткоживущих искр. – А мне нужно, чтобы кровь не стыла. Нужно быть готовым.
– К чему? – голос матери дрогнул, срываясь на шёпот. – К чему, сынок? К тому, перед чем бессилен даже Господь? Молился бы лучше.
– Молитвы? – он замер. Его широкие плечи напряглись под холщовой рубахой. – Они давно утонули в грязи. Никто не слышит их, мама. Они глохнут в этой тишине.
Между нами выросла стена. Не из глины или дерева, а из его ледяного молчания, из его глухой ярости, которую он копил годами, боясь, что одно неверное слово – и она прорвётся, сметая всё.
Я помнила другого Йена – мальчишку с россыпью веснушек на носу и смехом, звонким, как родниковая вода. Мы, сбив колени в кровь, неслись к реке; он учил меня ловить скользкую рыбу голыми руками и хохотал до слёз, вытаскивая меня из тины. Помнила вечера у костра, когда он, таинственно понизив голос, рассказывал о солёных морях и крылатых кораблях, о землях, где нет ни Всадников, ни страха. Эти воспоминания были болезненно яркими, как призрак другой, украденной жизни. Всего год назад он был другим. Когда староста объявил, что налог снова повышен, Йен единственный осмелился возразить. Я помню его голос, звенящий от гнева, и то, как стражники старосты отшвырнули его в грязь. В тот вечер он впервые взял в руки точильный камень. Он не сломался. Мир сломал его. Наша жизнь, этот бесконечный круг выживания, где каждый день – копия вчерашнего, выжгла в нём всё, оставив лишь горький пепел бессилия.
Мы сели ужинать. Ели молча, вслушиваясь в стук деревянных ложек о глиняные миски. Это молчание было тяжелее любых слов. Мать смотрела в свою тарелку так, будто пыталась прочесть в мутной похлёбке ответ на свои страхи. Отец, разбуженный запахом еды, ел быстро и жадно, не поднимая глаз. Йен же едва притронулся к еде, его рука лежала на столе рядом с ножом.
После ужина мать начала беззвучно убирать со стола. Её руки мелко дрожали, и глиняная миска едва не выскользнула из пальцев.
– Только бы сегодня… – прошептала она в пустоту, вперив взгляд в тёмное, слепое окно, словно пытаясь разглядеть в нём надежду. – Только бы сегодня пронесло. Слышите?
Отец, не глядя ни на кого, провёл широкой ладонью по лицу, будто стирая с него прожитый день.
– Пронесёт, – хрипло выдавил он. Это прозвучало не как уверенность, а как заклинание, в силу которого он и сам уже не верил. – Всегда же как-то… проносило. Не кличь беду.
Она покорно кивнула, но в глазах её плескался всё тот же бездонный ужас. А я извлекла из тайника за печью своё единственное сокровище. Книгу. Старую, с разбухшим от времени переплётом и пожелтевшими, пахнущими пылью и травами страницами. Подарок бабушки, не знавшей грамоты, но верившей в магию слов. Это был мой побег. Моё окно. Я открывала её, и буквы сплетались в живые образы: вот рыцарь в серебряных доспехах, вот принцесса у окна высокой башни, вот паруса, полные солёного ветра. Я читала о мире, в котором не было… Их.