Адель Малия – Дикая Охота: Легенда о Всадниках (страница 14)

– Молчи, Эрик. Не терзай себя. Не надо.

– А как не терзать? – он поднял на неё глаза, и в них впервые за весь день я увидела не пустоту, а боль. – Я его отец. Я должен был… я должен был что-то сделать! Должен был как-то помочь ему! А я просто спал! Как последний трус!

– Ты не трус, – тихо, но твёрдо сказала я. – Ты жив. И мы живы. И он… он бы не хотел, чтобы ты так себя терзал. Он бы сказал… он бы сказал: «Двигайся дальше, старик».

Я произнесла это, подражая его грубоватой, немного насмешливой манере говорить. Наступила тишина. Потом уголок рта отца дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

– Да, – хрипло выдохнул он. – Так бы и сказал. Наглец.

Он разжал кулак, перевернул ладонь и взял руку матери в свою. Это был первый признак жизни, первая трещина в ледяной стене горя.

Позже, когда они ушли спать, я осталась сидеть у очага. Огонь уже догорал, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Я взяла ту самую книгу, свою единственную отдушину, но читать не могла. Буквы расплывались, не складываясь в слова. Вместо рыцарей и принцесс я видела его лицо.

Я думала о Лоране. О его словах про «аномалию». Он ждал. Ждал, когда я приду. Мысль об архиве, о пыльных книгах, в которых, возможно, скрывалась разгадка, манила и пугала одновременно. Это был шаг. Шаг вперёд. Шаг, который нужно было сделать. Но не сегодня.

Сегодня нужно было просто выжить. Пережить этот первый, самый длинный день без него. Прочувствовать каждую секунду этой пустоты, чтобы завтра иметь силы наполнить её чем-то иным.

Я погасила последнюю свечу и легла в постель. В темноте тишина стала абсолютной. Я прислушалась. Ни храпа, ни тяжёлого дыхания за стеной. Только скрип старого дома да бешеный стук собственного сердца. Я накрылась одеялом с головой, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри.

Завтра, – пообещала я себе, засыпая. – Завтра я пойду к Лорану.

Но сейчас нужно было просто пережить эту ночь.

Глава 8: Пыль архивов и шёпот бумаги

Трек: Yellow Flicker Beat – Lorde – Глава 8

Сон не шёл ко мне этой ночью. Он разбивался о навязчивый, неумолчный стук – то ли копыт в висках, то ли собственного сердца, готового вырваться из груди. Я проваливалась в короткие, беспокойные забытья, где лицо Йена растворялось в клубах холодного тумана, а его крик тонул в грохоте железа по булыжнику. Под утро я сдалась. Спустившись вниз, я затопила очаг, и пламя, жадно лизнув щепки, принялось отбрасывать на стены уродливые, пляшущие тени. Я механически готовила завтрак, движениями управляла не я, а память тела – уверенная, спокойная женщина, которая не видела, как её мир раскалывается надвое.

Первой пришла мать. Она не плакала. Слёзы, казалось, выгорели в ней дотла, оставив после себя лишь горстку пепла и пустоту. Её лицо было неподвижной маской, надетой для моего отца и для меня. Она молча взяла вторую лопатку и стала мешать кашу, её движения были отточенными и пугающе безжизненными.

– Ты хоть поспала? – её голос был лишённым всех привычных интонаций.

– Нет. А ты?

Она лишь отрицательно качнула головой, уставившись в бурлящую массу.

– Всё прислушивалась. Мне чудилось… я слышала их снова. Копыта. Я знаю, что это ветер бьёт ставнем о стену. Но знание не помогает. Тело не верит. Оно сжимается в комок и ждёт.

В комнате скрипнул пол и в дверном проёме появился отец. Он, могучий и непоколебимый дуб нашей семьи, сейчас казался надломленным, согнутым невидимой тяжестью. Он опирался о косяк, не в силах удержать собственную спину прямо. Глубокие, неизгладимые трещины легли от его глаз к бесконечно уставшим уголкам рта.

– Снилось мне… – начал он хрипло, не глядя на нас, – будто я в поле, а он, маленький, бежит к дому. А сзади – тень. И я кричу ему, кричу изо всех сил, а голоса нет. Совсем нет. И я не могу сдвинуться с места, будто ноги в землю вросли.

Мать резко отвернулась к печи, её плечи слегка вздрогнули. Отец тяжело опустился на скамью, уставившись в грубую деревянную поверхность стола, будто в её прожилках была скрыта разгадка всему этому кошмару.

Мы ели в гнетущей тишине, ломающуюся внутри. Каша стояла в горле безвкусным комом, чай обжигал губы, но не мог растопить лёд, сковавший изнутри. Их молчание было громче любого крика. Они не смотрели на меня – они смотрели сквозь меня, на его пустой стул, на призрак его присутствия, который витал в каждом уголке этой проклятой комнаты.

– Мне нужно сходить в архив, – наконец выдохнула я, и звук собственного голоса, прорвавший эту плотину молчания, показался кощунственным. – К Лорану. Он… предложил помочь разобрать отчёты по зимним запасам. Нужно сверить остатки муки и соли.

Глаза отца медленно, с невероятным усилием поднялись на меня. В его усталом, потухшем взгляде мелькнуло непонимание, а смутная, животная тревога. Он увидел во мне не дочь, ищущую утешения в работе, а другого человека – с твёрдым взглядом и сжатыми кулаками. И этот человек пугал его больше, чем Всадники.

– Дело… оно отвлекает, – медленно, взвешивая каждое слово, проговорил он. – От тоски. От чёрных мыслей. Это верно. Но, дочка… – он сделал паузу, ища силы. – Не ищи в чужих книгах того, что им не дано знать. Не копайся в прошлом. Оно мёртвое. Оно не вернёт нам его, а только принесет новые раны.

Мать не произнесла ни слова. Она лишь потянулась через стол и сжала мою руку. Её пальцы были легки, холодны и безжизненны, как пёрышки зимней птицы. Её безмолвное прикосновение было криком: «Останься. Не уходи. Я не переживу, если с тобой что-то случится. Я уже похоронила сына, не заставляй хоронить и дочь». Я выдержала её взгляд, и в глубине её глаз, помимо всепоглощающего ужаса, я увидела смирение. Она уже простилась с борьбой. Она уже опустила руки. Я мягко, но неумолимо высвободила свою руку из её хрупких пальцев.

Дорога до дома Хроников превратилась в путешествие через иной, враждебный мир. Воздух был густым, влажным и тяжёлым, пахнущим прелой листвой, дымом и страхом. Деревня жила, но её жизнь казалась мне грандиозным, жалким обманом. Люди замирали на полуслове, завидев меня, их руки застывали в середине жеста. Их взгляды – полные жалости, любопытства и глубочайшего, животного облегчения, что на этот раз беда прошла мимо их порога – прожигали мне спину. Я шла, не отвечая на робкие приветствия, чувствуя, как стены нашего общего горя и молчаливой вины смыкаются вокруг меня.

Дом Хроников стоял на отшибе, у самого края, где ухоженная земля живых встречалась с заброшенными камнями мёртвых. Невысокое, приземистое здание из почерневшего от времени и непогоды камня, вросло в землю, словно древнее надгробие гиганта. Узкие, высокие окна, больше похожие на бойницы, казалось, были предназначены не для того, чтобы впускать свет, а чтобы не выпускать наружу то, что хранилось внутри. Всю постройку оплетали корни древнего плюща, цепкие и чёрные, как прожилки на мёртвой коже. Тяжёлая дверь из потёртого дуба, испещрённая трещинами и сколами, была украшена единственным знаком – вырезанной в давние времена замысловатой руной, смысл которой был давно и прочно забыт всеми, кроме тех, кто жил за этой дверью.

Я постучала, используя массивную железную скобу вместо ручки. Звук получился глухим и одиноким, мгновенно поглощённым каменными стенами. Но почти сразу же из-за двери послышались торопливые шаги, щёлкнул засов, и створки отворились, будто меня ждали.

На пороге стоял Лоран. Бледность его кожи резко контрастировала с тёмными кругами под глазами, выдававшими бессонную ночь. Но в его взгляде не было усталости – там горела сосредоточенная, почти лихорадочная энергия учёного, напавшего на след неразрешимой загадки. На нём был простой холщовый камзол, в нескольких местах украшенный безжалостными кляксами и потёками засохших чернил.

– Селеста, – произнёс он, и в его голосе прозвучало неподдельное, глубокое облегчение. – Я уже начал думать, что ты не придёшь. Что передумала.

– Я сказала, что приду, – ответила я, переступая через высокий порог. – Я не из тех, кто отступает.

Переход был как падение в иное измерение. Яркий дневной свет и звуки жизни снаружи сменились царством полумрака, тишины и неподвижного, спёртого воздуха. Им было трудно дышать – не потому, что не хватало кислорода, а потому, что он был наполнен вековой пылью, сладковатым запахом тления старого пергамента, горьковатым ароматом сухих, давно не менявшихся трав и чем-то ещё – холодным, металлическим, словно запах крови, впитавшейся в камни много лет назад.

Главный зал представлял собой хаотичный, но подчинённый чужой логике лабиринт. Громадные стеллажи из тёмного, почти чёрного дерева уходили под самый закопчённый потолок, их полки прогибались под неподъёмной тяжестью знаний и горя. Бесчисленные тома в потёртых кожаных переплётах, скреплённые толстыми железными застёжками, похожими на кандалы; груды бумаг, связанные бечёвкой; ветхие свитки, готовые рассыпаться от одного неосторожного прикосновения; папки с пожелтевшими листами, испещрёнными аккуратным, убористым почерком. В центре этого царства знаний, под низко свисающей медной лампой с тусклым стеклом, стоял дубовый стол, буквально утопающий под грудой бумаг, пергаментов, увесистых чернильниц, песочниц и пресс-папье. Несколько зажжённых свечей в тяжелых подсвечниках отбрасывали на стены гигантские, пляшущие и искажённые тени, оживляя лики фолиантов и превращая их в безмолвных свидетелей нашего безумия.