Адель Малия – Дикая Охота: Легенда о Всадниках (страница 13)

Лоран молча кивнул. Он понимал. В его взгляде читалось не просто согласие, а уважение.

– Но потом, – продолжила я, и голос мой окреп, обрёл новые, металлические нотки решимости, – потом я приду к тебе. В архив. Как ты и предлагал. Сегодня. Завтра. Как только смогу.

На его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся глубокой, безмолвной серьёзностью. Он не улыбнулся, не проявил радости. Он снова просто кивнул, уже более твёрдо, как солдат, принимающий приказ.

– Я буду ждать. В любое время дверь будет открыта для тебя.

– Я не могу просто… смириться, – сказала я, будто наконец-то осознав эту мысль для самой себя. Я неожиданно для себя протянула руку и коснулась его руки. Его пальцы были холодными от ветра, но крепкими. – Похоронить его здесь, в этой яме, и сделать вид, что жизнь просто продолжается… что ничего не произошло… это было бы предательством. По отношению к нему. Если есть хоть малейший шанс что-то понять… узнать, почему именно он… докопаться до любой, самой маленькой детали… это будет… это будет правильно. Это будет по-человечески.

– Я тоже так думаю, – тихо, но очень внятно ответил он. Его пальцы на мгновение ответили на моё прикосновение, и я почувствовала легкое давление. – Это единственный способ бороться. Единственное оружие, которое у нас есть против бессмысленности. Знание.

Мы стояли у засыпанной могилы, и ветер трепал наши волосы, забирался под одежду. Но впервые за эти два дня я почувствовала под ногами не зыбкую почву горя, а что-то твёрдое, незыблемое. Наш разговор, это мимолётное, но важное прикосновение – это было не просто обменом словами. Это был договор. Безмолвная клятва, данная над свежей могилой.

Среди этого царства смерти, страха и бюрократического безразличия мы с ним только что посадили крошечное, хрупкое, но живучее семя. Семя надежды. Не на чудо, а на знание. И я чувствовала, как сквозь ледяную толщу отчаяния и боли во мне медленно, но упрямо прорастает стальная решимость. Я была готова взять в руки это оружие. Я была готова бороться.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 7: День, растянувшийся в пустоту

Вернувшись с кладбища, мы молча разошлись по дому, как по своим углам раненые звери. Ритуал был соблюдён, а долг перед деревней исполнен. Теперь предстояло самое трудное – остаться наедине с тишиной, которую уже не нарушал бы его ровный храп за перегородкой.

Я машинально взялась за работу. Руки сами знали, что делать. Подмести пол, протереть пыль с полок, поправить скатерть. Каждое движение было привычным, и в этой привычности был крошечный островок стабильности в мире, который рухнул. Я вытирала грубый деревянный стол, чувствуя под тряпкой каждую занозу, каждую трещинку. На этом столе его ложка всегда стояла рядом с моей. Теперь её не было.

Мать сидела на лавке у печи, не двигаясь. Она смотрела на остывающие угли, и её лицо было неподвижным, как маска. Я подошла, положила руку ей на плечо. Под тонкой тканью платья чувствовалась кость, хрупкая и беззащитная.

– Мама, – тихо сказала я. – Сварить тебе чаю? Или просто посидим?

Она медленно покачала головой, не отрывая взгляда от печи.

– Не надо, дочка. Не надо чаю. – Голос её был глухим, безжизненным. Она погладила мою руку своими холодными пальцами. – Иди, отдохни. Ты вся измучена.

Но отдыхать было нельзя. Остановиться – значит позволить боли накрыть с головой. Я увидела его грубую куртку, висевшую на гвозде у двери, с потёртостями на локтях. Я не удержалась и прикоснулась к рукаву. Ткань была шершавой и холодной. Ничего от него не осталось. Ни запаха, ни тепла. Только эта пустая оболочка.

Из груди вырвался сдавленный звук, нечто среднее между стоном и вздохом. Мать вздрогнула и обернулась. Увидев меня с курткой в руках, её лицо исказилось гримасой страдания.

– Убери, Селеста, – попросила она, и в её голосе впервые прозвучала слабая дрожь. – Пожалуйста, убери. Не могу я на это смотреть.

Я кивнула, сжала куртку в комок и отнесла в старый шкаф, сунув в самый тёмный угол. Сердце бешено колотилось. Казалось, я только что совершила предательство.

Отец всё это время молчал. Он вышел во двор и принялся с яростью колоть дрова. Я слышала через стену мерные, гневные удары топора, свист рассекаемого полена и его тяжёлое, прерывистое дыхание. Это был его способ плакать. Способ, который он разрешил себе.

К полудню я почувствовала, как голова начинает раскалываться от напряжения и непролитых слёз. Нужно было отвлечься. Занять руки чем-то более сложным.

– Мама, – снова подошла я к ней. – Давай я приготовлю ту похлёбку? С картошкой и зеленью, как… как он любил.

Она посмотрела на меня, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то живое – боль, смешанная с сожалением.

– Не надо, детка. Не сегодня. Не могу я есть то, что он любил. Не сегодня.

В её словах не было упрёка, только бесконечная усталость. Я поняла. Память была слишком свежа, слишком остра. Любая попытка сохранить связь через привычные вещи оборачивалась новой болью.

Вместо этого я нарезала хлеб, налила всем по кружке воды. Мы сели за стол – втроём, с огромной, зияющей пустотой на месте четвёртого стула. Ели молча. Хлеб был безвкусным, как опилки. Я смотрела на отца. Он ел быстро, жадно, не поднимая глаз, будто пытался заткнуть едой ту пустоту, что разверзалась внутри. Мать лишь ковыряла ложкой в миске, отодвигая кусочки хлеба.

– Надо занести старухе Марте дров, – вдруг хрипло произнёс отец, ломая молчание. – Йен… он всегда за этим следил.

Он произнёс его имя. Впервые за сегодня. Воздух в комнате будто сгустился. Мать замерла, застыв с ложкой в руке.

– Я схожу, – тут же сказала я, поднимаясь. – Я схожу, папа. Не беспокойся.

Он кивнул, не глядя на меня, и снова уткнулся в свою миску. Его плечи немного расправились. Маленькая задача была найдена. Маленький долг, который нужно исполнить.

Выйдя на улицу, я вдохнула полной грудью. Холодный воздух обжёг лёгкие, но был свежим и чистым. Он не пах горем и остывшей пеплом. Я отмерила поленницу, связала её верёвкой и взвалила на спину. Тяжесть была знакомой и почти утешительной. Она отвлекала, заставляла чувствовать мышцы, а не душу.

По дороге ко мне подошла соседская девочка, Анна. Она смотрела на меня своими огромными, испуганными глазами.

– Селеста, это правда? – прошептала она. – Правда, что Его забрали?

Я остановилась, поправив ношу на спине. Что можно сказать ребёнку? Что да, правда? Что мир – это страшное и несправедливое место?

– Да, Анна, – тихо ответила я. – Его забрали.

– А он… он сильно кричал? Ему было больно?

Её вопросы были прямыми и невинными, как уколы ножа. Я вспомнила его лицо в свете молний – не страх, а ярость и какое-то странное принятие.

– Нет, – соврала я, и голос мой дрогнул. – Не больно. Он был смелым.

Она кивнула, всё ещё испуганная, и убежала. А я постояла ещё немного, чувствуя, как тяжесть поленницы вдавливает меня в землю. Этот простой, детский вопрос всколыхнул то, что я пыталась загнать поглубже. Картины той ночи снова поплыли перед глазами. Холод, грязь, его горящая рука…

Я зажмурилась, тряхнула головой. Нет. Не сейчас. Нужно донести дрова.

Старуха Марта встретила меня на пороге своего покосившегося домика. Её глаза были красными от слёз.

– Деточка моя, – захныкала она, увидя меня. – Как же так? Как такое могло случиться? Такой парень, сильный…

Она говорила, говорила без умолку, изливая своё горе, и мне пришлось её выслушивать. Она вспоминала, как он чинил ей забор, как носил воду из колодца. Для неё он был не «двенадцатой жертвой», а просто хорошим парнем. И в этом была своя горькая правда.

Вернувшись домой, я застала мать за шитьём. Она пыталась залатать свою старую юбку, но пальцы не слушались её, игла раз за разом соскальзывала с ткани. Я молча подсела к ней, взяла работу из её рук. Наши пальцы ненадолго встретились. Её – ледяные, мои – тоже холодные. Мы не сказали ни слова. Я стала аккуратно накладывать заплатку, а она смотрела на мои руки, и по её щеке медленно скатилась одна-единственная слеза. Она упала на ткань и тут же впиталась, оставив после себя лишь тёмное пятнышко.

Так и прошёл день. В молчаливых, механических действиях. В попытках не думать, не чувствовать. Но мои мысли возвращались к одному и тому же. К его словам. К его лихорадочному бреду. «Они приходят за теми, кто горит изнутри».

Что он имел в виду? Эта ярость, что всегда кипела в нём? Или что-то другое? Та болезнь, что сожгла его за последние дни? Я вспоминала его горящий взгляд, его дрожащие руки. Это не была просто злость на мир. Это было что-то физическое, что-то настоящее.

Вечером мы снова сели ужинать. Было чуть легче. Мы ели ту же самую похлёбку, что и в обед, но сегодня мать сделала несколько глотков. Отец разлил по кружкам слабый травяной чай. Он отпил глоток, поморщился и поставил кружку на стол с таким грохотом, что мы обе вздрогнули.

– Не могу, – прохрипел он. – Сижу тут, как пень, а в голове… в голове одна и та же картина. Как он… как они его…

Он не договорил, с силой сжав кулаки. Суставы побелели. Мать потянулась через стол, положила свою руку на его сжатую ладонь.