Адель Малия – Дикая Охота: Легенда о Всадниках (страница 12)

Мы надели самое тёмное, что у нас было. Чёрное платье матери висело на ней мешком, подчёркивая резко проступившие ключицы и впалые бока. Она механически повязала на голову старый чёрный платок, и он сделал её лицо крошечным, испуганным, как у ребёнка. Отец натянул свой единственный потёртый кафтан, и ткань натянулась на его напряжённых плечах. Мы вышли из дома.

На улице нас встретил холодный, влажный ветер. Он сразу же пробрался под одежду, заставив меня сжаться. Мы влились в медленный поток людей, двигающийся к кладбищу. Никто не разговаривал. Лишь шарканье ног по мокрой земле, прерывистое дыхание да изредка сдавленный всхлип нарушали гнетущее молчание. Я шла, глядя в спину отца. Его широкая спина, всегда бывшая для меня символом незыблемой защиты, теперь казалась хрупкой, готовой сломаться под тяжестью невидимого груза.

Кладбище на холме встретило нас пронизывающим до костей ветром и едким запахом свежевскопанной глины. Этот запах въелся в ноздри, стал вкусом горя. У зияющей чёрной ямы стоял простой, грубо сколоченный сосновый гроб. Пустой. Само его существование было самым чудовищным, самым циничным жестом. Мы собрались, чтобы предать земле не тело, а надежду. Мы хоронили саму возможность того, что он может вернуться.

Староста Хенрик взошёл на небольшой пригорок. Его лицо было невыспавшимся.

– Друзья… соседи… – начал он, а затем сглотнул и поправил воротник. – Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь Йена, сына Эрика и Мары… В эти тёмные времена мы должны быть сильными. Держаться вместе. Память о нём… его сила… его дух…

Я перестала слушать. Слова были правильными, заученными и отполированными множеством таких же похорон. Они отскакивали от ледяной стены моего горя, не находя отклика внутри. Я смотрела на этот жалкий деревянный ящик, на его дешёвые, неотёсанные доски, и чувствовала, как из-под пепла отчаяния пробивается знакомый, почти забытый жар. Ярость. Она была живой, горячей, и она была лучше ледяного оцепенения.

Затем вперёд вышел Элиас. В его руках – та самая толстая кожаная книга, скорбная летопись нашего страха.

– Йен, сын Эрика и Мары. Унесён Тёмными Всадниками в семнадцатую ночь девятой осени их визитов. – Он сделал маленькую паузу, и воздух застыл. – Он стал двенадцатой жертвой из нашей деревни. – Элиас захлопнул книгу с глухим, финальным стуком. – Его имя записано. Его не забудут.

«Двенадцатая жертва». Эти слова вонзились в меня, как отравленный клинок. Он превратил всю жизнь моего брата – его ярость, его редкий смех, его упрямство, его боль – в сухую, безликую статистику. В строчку в гроссбухе. Холодная ярость мгновенно вспыхнула, стала жгучей, кислотной ненавистью. Я впилась ногтями в ладони, и острая боль принесла странное, почти животное облегчение.

Начался ритуал. Люди подходили по одному и бросали в яму по горсти влажной, тяжёлой земли. Звук был глухим, пугающе пустым.

Туки-тук-тук.

Каждый удар отдавался эхом в моей собственной грудной клетке, будто закапывали меня саму. Мать подошла к краю. Её тело содрогнулось в беззвучном, страшном спазме. Отец, не отпуская её руки, своей свободной ладоней зачерпнул земли и бросил её вниз. Его лицо было маской из камня и боли.

Когда подошла моя очередь, я замерла на краю. Я не могла. Не могла совершить этот жест капитуляции. Не могла бросить горсть земли в лицо его памяти. Я просто стояла и смотрела в чёрную, сырую глубину, и внутри всё сжималось в тугой комок.

Люди начали расходиться. Тихо, понуро, не глядя друг на друга. Но я заметила группу людей, оставшихся в стороне. Столичные чиновники. В своих добротных, тёплых плащах, с гладкими, сытыми лицами, они выглядели пришельцами с другой планеты. Теперь, когда церемония окончилась, они деловито подошли к Хроникам. Тот самый Краснолицый, которого я запомнила в таверне, что-то быстро и настойчиво говорил Элиасу, тыча коротким толстым пальцем в развёрнутый на ладони лист бумаги. Элиас кивал, его лицо оставалось непроницаемой маской бюрократа. Другой, Остроносый, о чём-то расспрашивал одного из младших Хроников – юношу с испуганными глазами. Тот нервно покусывал губу, переминался с ноги на ногу и бросал униженные взгляды на своего начальника.

Они работали. Составляли отчёты. Описывали нашу боль, наш разорванный на части мирок на своём казённом, бесчувственном языке. Мой брат для них был не трагедией, а инцидентом. «Случаем № 12», требующим аккуратной фиксации и подачи в вышестоящие инстанции. Кровь ударила мне в голову. В висках застучало. Я почувствовала, как дрожь бежит по моим рукам, как сжимаются кулаки, и ногти снова впиваются в заживающие ранки на ладонях.

– Селеста.

Тихий, но твёрдый голос заставил меня вздрогнуть и оторваться от созерцания этой мерзости. Я обернулась. Рядом стоял Лоран. Он был бледен, под его глазами залегли глубокие, синеватые тени, словно он не спал всю ночь. На нём был тот же серый плащ Хроника, но сейчас он висел на нём мешком, подчёркивая внезапную худобу.

– Как ты? – спросил он. Его голос был тихим, но в нём не было деловой чёткости, только усталая, искренняя тревога. Он не спрашивал «Как вы?», обращаясь ко мне и к родителям. Он спрашивал именно меня.

Я лишь покачала головой, сжав губы. Слова снова застряли в горле. Я снова бросила взгляд на чиновников, и моё лицо исказила гримаса чистого, неподдельного отвращения.

– Смотри на них, – прошипела я, и голос мой зазвучал хрипло, почти по-звериному. – Как стервятники. Приехали поклевать трухлявые остатки.

Лоран проследил за моим взглядом, и его лицо омрачилось, стало жёстким.

– Это их работа, – сказал он без всякого оправдания в голосе. – Они фиксируют, сводят данные и составляют отчёты для столицы.

– Отвратительная работа, – выплюнула я. – Они превращают его в цифру. Всего лишь в «двенадцатую жертву». Они даже не знали его. Не видели, каким он был.

Я снова повернулась к нему, глотая подступивший к горлу ком. Нужно было это сказать. Сейчас.

– Лоран… – я начала, и голос снова предательски дрогнул. – Прости меня. За вчера. Я не должна была… так кричать на тебя. Ты… ты единственный, кто не предложил просто плакать. Ты предложил… действовать.

Он мягко, почти неслышно вздохнул. Его плечи немного опустились.

– Забудь. Пожалуйста. Я сам был неправ. Лезть с вопросами, с моими глупыми теориями в такую минуту… это было жестоко. Я не подумал. Я видел только загадку, а не твою боль.

Мы стояли молча, плечом к плечу, глядя на почти засыпанную землёй яму. Его близость, его молчаливое присутствие были неожиданно утешительными. Он не пытался обнять меня, не говорил пустых слов утешения. Он просто был рядом. И в этом была какая-то странная сила.

– Что теперь? – наконец спросила я чуть твёрже, чем ожидала. – Есть хоть что-то? Любая мелочь?

Лоран нахмурился, а его брови сдвинулись. Я видела, как он мысленно погружается в свои данные, в свои схемы. Это было его оружие, его способ бороться.

– Почти ничего. Кроме одного… очень странного отклонения от паттерна. – Он посмотрел на меня прямо, и в глубине его уставших глаз зажёгся тот самый знакомый огонёк аналитика. – Всадники никогда не приходили в нашу деревню две ночи подряд. Ни разу за все девять лет наблюдений. Были единичные случаи, когда они забирали одного из наших, на следующий день приезжала делегация из столицы, и уже следующей ночью они возвращались и забирали кого-то из гостей. Но два наших подряд… Такого не было никогда. Это статистическая аномалия. Выброс.

Его слова – «аномалия», «выброс» – упали в моё сознание, как камни в спокойную воду, расходясь кругами новых вопросов. Исключение. Йен был исключением. Его слова, его лихорадочный, пропахший дымом и страхом бред в поле, снова отозвались в памяти: «Они приходят за теми, кто горит изнутри! Я звал их!»

– Что это значит? – выдохнула я, чувствуя, как учащается моё дыхание, а сердце начинает биться чаще. – Лоран? Что это значит?

– Я не знаю, – честно признался он, и в его голосе не было и тени лукавства. – Может, ничего. Просто слепая случайность. Сбой в их… алгоритме, если он у них есть. А может… – он сделал паузу, подбирая слова. – А может, это значит, что с Йеном было что-то не так. Что-то, что отличало его от всех предыдущих. Какая-то причина, которую мы не видим и не понимаем.

Причина. Не слепая, бессмысленная судьба, а причина. Это слово было как глоток ледяной, но чистой воды после удушья. Оно не обещало чуда, но обещало смысл. Понимание.

Я посмотрела на Лорана – на его умные, уставшие глаза, на его тонкие, сжатые в напряжённую линию губы. Он не предлагал мне пустых утешений или жалости. Он предлагал мне партнёрство в расследовании. Загадку, которую нужно разгадать. И это было именно то, что мне было нужно сейчас. Не объятия, а цель. Не слезы, а задача, которая могла отвлечь от всепоглощающей боли, дать точку опоры.

– Я должна быть с ними, – тихо, но очень чётко сказала я, кивнув в сторону родителей. Мать почти вся повисла на отце, и казалось, ещё немного – и он рухнет под этой тяжестью, физической и моральной. – Сейчас. Сейчас они сломаны. Им нужна я. Нужно просто пережить эти первые дни. Самые страшные. Я должна помочь им, просто быть рядом. Готовить, убирать, молчать… просто быть.