Адель Малия – Дикая Охота: Легенда о Всадниках (страница 11)

Они ушли, оставив меня одну. Я сидела у огня, кутаясь в одеяло, и слушала тишину. Дом казался огромным и пустым. Каждый скрип половицы, каждый вздох ветра за окном отдавался в ушах гулким эхом. Я побрела по комнате, касаясь вещей, которых касался он. Вот его недоструганная фигурка птицы на подоконнике – он обещал доделать её для меня ко дню урожая. Вот его поношенные сапоги у двери, всё ещё хранящие форму его стопы. Каждое прикосновение было как удар ножом.

Я заварила себе ещё чаю, пытаясь успокоиться, согреться. Но холод шёл изнутри.

Я думала о его словах. «Они приходят за теми, кто горит изнутри». Что он имел в виду? Ярость? Ненависть? Но это было в нём всегда. Что изменилось в последние дни?

И тут я вспомнила. Не просто злость и отрешённость. Ему было плохо. По-настояшему плохо.

Я встала и пошла в нашу комнату. К его лежанке. Я искала. Не знаю что. Записку. Какой-то знак. Ответ. Я начала перебирать его вещи, сначала аккуратно, потом всё более лихорадочно, скидывая их на пол. Старая рубаха, пахнущая потом и дождём. Нож, который он так и не успел доточить, – холодная, мёртвая сталь. Несколько потрёпанных книг, которые мы читали вместе, с загнутыми уголками на страницах о героях и драконах. Ничего. Ничего необычного. Только простыни… Они были влажными, липкими от высохшего пота, скомканные в тугой узел. Я вспомнила, как он метался последние ночи, как жаловался на жар, на слабость, которую он, такой сильный, ненавидел больше всего. Это была не просто злость на мир. Это была болезнь, настоящий пожар, сжигавший его изнутри. Чувство вины ледяной змеёй скользнуло под рёбра. Я видела. Я знала. И ничего не сделала. Списала всё на его дурной нрав.

Может, это было предупреждение? Знак, который мы все проглядели? Я гнала эти мысли. Я не хотела ни о чём думать. Я легла на его холодную постель, вдыхая его запах – запах пота, железа и чего-то ещё, неуловимо родного, – и провалилась в тяжёлый, вязкий сон без сновидений.

***

Я проснулась от стука в дверь. Солнце стояло уже высоко, его лучи пробивались сквозь ставни, рисуя на полу яркие квадраты. Родителей всё ещё не было.

Стук повторился настойчивее. Я, пошатываясь, встала, накинула одеяло на плечи и пошла открывать.

На пороге стоял Лоран. Он выглядел уставшим и подавленным. Тёмные круги под глазами, лицо бледное. Увидев меня, он вздрогнул.

– Селеста… – его голос был тихим, полным сочувствия. – Я был на площади. Они… Элиас записал его имя. Мне так жаль, что мне пришлось это услышать. Что всем нам пришлось.

И я снова заплакала. Тихо, без истерики, как плачут от бессилия. Горячие слёзы катились по щекам, и я не вытирала их. Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь и обнял меня. Крепко, но осторожно. Я уткнулась лицом в его плащ, пахнущий дождём и старыми книгами, и рыдала, пока слёзы не кончились.

Он держал меня, ничего не говоря, просто гладил по волосам, и в его молчании было больше утешения, чем в любых словах.

– Это… – сказал он наконец, когда я немного успокоилась. Он отстранился, но продолжал держать меня за плечи, вглядываясь в моё лицо. – Это никогда не касалось меня так близко. Раньше это были имена. Горькие, да. Но… чернила на бумаге. Трагедии, ставшие статистикой. А Йен… я помню, как он спорил со старостой. Как горели его глаза. Он не был просто чернилами. – В его взгляде мелькнуло что-то твёрдое, решительное. – Я не могу просто перевернуть страницу. Не в этот раз. Я хочу этим заняться. Серьёзно.

Я непонимающе посмотрела на него.

– Когда тебе станет чуть-чуть получше… – продолжил он, и его голос стал почти шёпотом. – Приходи в дом Хроников. В наш архив. Я буду ждать. Йен искал закономерность. Он кричал на нас, злился, но он думал. Он пытался бороться, как умел. Просто принять его уход, просто похоронить пустой гроб и ждать следующего – это значит предать его. Мы должны что-то придумать. Найти какую-то зацепку. Что-то, что мы упускали все эти годы. Вместе.

Его слова ударили меня, как пощёчина. Боль, которая на миг утихла в его объятиях, вспыхнула с новой силой, смешавшись с гневом.

– Что ты такое говоришь? – вырвалось у меня. Я оттолкнула его. – Моего брата забрали! Его, может быть, уже нет в живых! А ты предлагаешь… превратить его смерть в загадку? Искать причины? Так ты пришел убедиться, что правильно записал? Проверить детали для своего отчета? Может, тебе нужны подробности? Как свистел кнут? Как он упал?

– Селеста, я… – он растерялся, отступил на шаг, боль отразилась на его лице. – Прости. Я не это имел в виду. Да. Если нужно, я выслушаю и это. Если тебе станет легче. Но я пришел не за этим. Я пришел, потому что твой брат не сдался бы. Он бы не хотел, чтобы мы просто плакали. Он бы хотел, чтобы мы искали. Он искал сам. Злился, кричал, но он искал ответы. Просто принять это… это как плюнуть на его могилу, которой у нас даже нет.

– Он не строчка в твоём журнале, Лоран! – закричала я. – Он был моим братом! Он был тёплым, он дышал, он смеялся! А ты хочешь превратить его в головоломку!

– Нет! – его голос стал твёрже. – Я хочу превратить его в знамя! В причину бороться! Я не предлагаю тебе найти утешение в пыльных книгах, Селеста. Я предлагаю тебе найти оружие. Знание – это единственное оружие, которое у нас есть против них. Против страха.

– Оружие? – я истерически рассмеялась. – Против них? Уходи, Лоран. У меня нет сил на твои сказки. У меня нет сил ни на что.

– Ты права, – тихо сказал он, и в его голосе не было обиды, только бесконечная усталость и горечь. – Прости. Я не должен был. Не сейчас. Скорби нужно время, а не ответы. Прости меня.

Но я его уже не слышала.

– Уходи, – прошептала я, отворачиваясь. – Пожалуйста, уходи. Я хочу побыть одна.

Он постоял ещё мгновение в нерешительности. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Потом услышала, как скрипнула дверь и он ушёл.

Я осталась одна посреди пустой комнаты. Снаружи светило солнце, пели птицы. А в моей душе была только зима. И эхо его слов: «Я предлагаю тебе найти оружие». Глупость. Безнадёжная, отчаянная глупость.

Но почему-то эта глупость, как крошечное, упрямое семечко, упала на мёрзлую почву моей души. Йен искал. Йен боролся. И я, его сестра, просто лягу и буду ждать, пока горе не поглотит меня целиком? Я вспомнила его последние слова, его взгляд. Он просил меня жить. А жить – это не просто дышать.

Семечко, брошенное Лораном, не умерло. Оно начало прорастать.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 6: Похороны пустоты

Pompeii – Bastille – Глава 6

Тишина после бури оказалась гуще и тяжелее, чем сам крик. Она висела в нашем доме плотной пеленой, впитываясь в стены, в грубую ткань скатерти, в наши кожи. Каждый звук – скрип половицы, звон ложки о глиняную миску – казался кощунственно громким, нарушающим установившийся траурный порядок. Мы двигались по дому, словно опасаясь разбудить кого-то, хотя единственным, кого нельзя было разбудить, был Йен.

Мать молча поставила передо мной миску с овсянкой. Её пальцы, обычно такие тёплые и уверенные, теперь были ледяными и слегка дрожали, едва не выронив посуду. Я машинально взяла её руки в свои, пытаясь согреть. Кожа её ладоней была шершавой, исцарапанной годами работы, но сейчас она казалась хрупкой, как старый пергамент.

– Спасибо, мама, – прошептала я, но она лишь безучастно кивнула, её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в бездну собственного горя. Она не плакала. Слёзы, казалось, выжег тот самый ночной огонь, что забрал её сына.

Отец сидел напротив, сгорбившись, а его мощная спина согнулась под невидимым грузом. Он уставился в столбики пыли, пляшущие в луче света из окна, будто пытаясь разгадать в их хаотичном движении какой-то смысл. Его большие, покрытые шрамами и мозолями руки лежали на столе ладонями вверх, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто всё ещё пытаясь что-то удержать – топор, плуг, сына.

Я заставила себя есть. Овсянка была безвкусной массой, которую было трудно проглотить. Ком в горле стоял колом, и каждый глоток приходилось буквально проталкивать внутрь. Но я ела. Это было маленькое, ежедневное усилие, попытка сохранить связь с миром, который рухнул вчера ночью. Вчерашняя истерика выжгла меня дотла, оставив после себя не пустоту, а холодную, стальную решимость. Узнать. Понять. Не для того, чтобы вернуть – эта надежда была похоронена в грязном поле, – а чтобы его уход не стал просто строчкой, одной из многих.

Внезапно я вспомнила лицо Лорана – растерянное, обиженное, в последний миг перед тем, как я захлопнула перед ним дверь. Острый стыд скрутил мне желудок. Я набросилась на единственного человека, который предложил не смириться, а действовать.

– Мне нужно… найти Лорана, – тихо сказала я, и мой голос, хриплый от слёз, прозвучал неестественно громко в давящей тишине. – Извиниться.

Отец медленно поднял на меня глаза. В них не было ни осуждения, ни одобрения – лишь животная усталость.

– Кому? А, к парню тому, с книжками… – он махнул рукой. – Делай что должна, дочка. Нам уж всё равно. Всё равно.

Он тяжело вздохнул, и его плечи снова ссутулились.

– Пора, – прохрипел он через несколько минут, с нечеловеческим усилием поднимаясь из-за стола. Кости его затрещали. – Одевайся. Не заставляй людей ждать.