Адель Малия – Дикая Охота: Легенда о Всадниках (страница 10)

Они не слышали. Или не хотели – тишина их была красноречивее слов. Двое всадников уже вернулись в строй, их кони фыркнули тихо, как вздох. Тот, что был первым чуть отделился от остальных. Его лицо повернулось ко мне. Я почувствовала на себе тяжесть этого взгляда, идущего из-под тени широких полей шляпы. В них не было ни гнева, ни любопытства, ни жалости – лишь пустота, бесконечная, как космос, поглощающая свет.

Он что-то сказал. Вернее, не сказал, а издал звук – тихий, шипящий, похожий на шелест сухих листьев под ногами или на скрежет камня по камню, на лёгкий свист ветра в пустоте. Ничего человеческого. Ничего живого. Это был звук самой пустоты, самой смерти – он проник в уши, в кости, оставляя осадок холода.

И тогда он медленно, очень медленно покачал головой. Нет. Этот жест, исполненный вселенского безразличия был страшнее любого удара кнута. Он был окончательным приговором не только Йену, но и мне, и всем нам – родителям, спящим в тепле, деревне, что шепталась у очагов. Мы были ничем. Пылью под копытами. И нас сдувало ветром, без жалости.

Он развернул коня. Строй тронулся. Сначала шагом, копыта скользили бесшумно, потом рысью, набирая скорость, затем перешли на галоп – ветер взвыл снова, но теперь он нёс их. Они умчались в ночь, в стену ливня, растворились в ней за несколько секунд, будто их и не было. Не оставив следов в грязи. Не оставив звука, кроме эха в моей голове. Унеся с собой моего брата. Унеся часть моего мира – его смех, его тепло, его обещания. Унеся всё, что делало меня целой.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела в ту пустоту, где они только что были – чёрную дыру в ткани ночи. Дождь снова обрушился на землю с прежней силой, словно пытаясь смыть следы кошмара, хлеща по лицу, по плечам, но он не мог смыть пустоту внутри. А потом ноги подкосились, и я рухнула на колени в ледяную, размокшую землю, что обняла меня холодно и равнодушно. Боль, холод, ужас – всё отступило, сменилось одним чёрным чувством. Пустотой, что звенела, как колокол в пустом храме.

Я не кричала. Не рвала на себе волосы, не билась в истерике. Я просто упала лицом в грязь, в эту жидкую, холодную глину, что пахла разложением и солью, и забилась в беззвучных, сухих конвульсиях. Мои пальцы впились в землю, сжимая её, пытаясь ухватиться за что-то, что удержало бы меня здесь и не дало упасть в бездну, но земля была холодной и мёртвой. Как и всё вокруг. Где-то вдали пробился сквозь тучи одинокий луч луны, упал на место, где только что стоял Йен, осветив его – пустое пятно травы, смятое, но уже забывающее форму. Пустота.

Он ушёл. Они забрали его, утащили в свою тьму, где нет места для света. А я осталась лежать здесь. В грязи, что липла к щекам, под ледяным, безразличным дождём. Одна. С эхом его слов в голове.

И тишина после семи ударов молний оказалась самым громким звуком на свете. Она звенела в ушах, давила на виски, была тяжёлым, беззвучным колоколом, отбивающим такт моему одиночеству – тик-так, тик-так, каждый удар – шаг в пропасть. И в этом звоне я слышала его последний шёпот, надломленный и нежный: «Прости меня». И тишина, пришедшая ему на смену, была страшнее любого его крика – она шептала: «Ты одна. Навсегда».

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах и расписание выхода глав❤️

Глава 5: Рассвет цвета пепла

Трек: Again – Earshot – Глава 5

Я не знаю, сколько я так лежала. Час, вечность. Время растворилось в ледяном дожде, в грязи, что липла к щекам, как погребальная маска, в пустоте, что разверзлась внутри меня, поглотив всё – боль, страх, даже слёзы. Мир сузился до клочка размокшей земли под моими пальцами, пахнущей озоном и тленом, и до тяжёлого, свинцового неба, с которого капала безразличная вода. Она смывала кровь с разбитых коленей, но не могла смыть эхо его последнего шёпота: «Прости». Не могла заглушить звук кнута, рассекающего воздух, и тот глухой, влажный хрип, что вырвался из его груди. Моё тело было лишь набором костей и кожи, из которого вынули душу, оставив только звенящую пустоту.

Дождь постепенно стихал, превращаясь в назойливую морось, словно небо устало плакать. На востоке горизонт начал светлеть, окрашиваясь в больной, серо-лиловый цвет – цвет старого синяка. Рассвет. Он пришёл, как всегда, неумолимый и равнодушный, будто этой ночью ничего не случилось. Будто мир не треснул пополам, и его лучшая половина не провалилась в бездну. Я смотрела на этот уродливый восход, и во мне не было ничего, кроме глухого желания, чтобы солнце никогда больше не вставало, чтобы вечная ночь укрыла мой позор и моё горе.

Тело, окоченевшее и непослушное, начало подавать признаки жизни. Дрожь пробежала от пяток до затылка. Холод пробрался в самые кости. Я поднялась. Медленно, с усилием, будто мне сто лет, и каждый сустав протестовал скрипом. Ноги не держали, подкашивались. Мокрая одежда, тяжёлая, как кольчуга, тянула к земле. Я побрела домой, шатаясь и не разбирая дороги. Мир был размытым, нечётким, словно я смотрела на него сквозь мутное стекло. Деревня просыпалась. Где-то скрипнула дверь, мелькнула тень в окне. Я чувствовала на себе их взгляды – любопытные, испуганные, – но не поднимала головы. Я была ходячим призраком, вестником беды, и несла своё горе, как заразную болезнь.

Дверь нашего дома была приоткрыта. Из щели бил тёплый, жёлтый свет очага. Они не спали. Ждали.

Когда я переступила порог, живая и мёртвая одновременно, вся в грязи, с прилипшими к лицу волосами, они оба вскрикнули. Мать бросилась ко мне. Её руки, тёплые, пахнущие дымом и тревогой, обвили мои ледяные плечи. Отец подскочил со своего места у огня, его огромное тело дрожало.

– Селеста! Девочка моя! Где ты была? – голос матери срывался, дрожал, полный слёз облегчения. – Мы проснулись… Йена нет, тебя нет… Мы думали… Господи, мы думали самое страшное! Где он? Он в лесу? Упал, ушибся? Мы найдем его, дочка, только скажи, где он!

Отец обнял нас обеих своими могучими руками, прижал к своей широкой груди так, что захрустели кости. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце, отдаваясь в моей грудной клетке.

– Что случилось? – его голос был хриплым рёвом раненого медведя. Затем он встряхнул меня за плечи, заставляя посмотреть на него. – Где Йен?

И тогда плотина прорвалась. Всё, что я держала в себе там, в поле, – вся боль, весь ужас, вся бездонная пустота – хлынуло наружу одним-единственным словом, которое разорвало мне горло.

– Забрали, – прошептала я, и этот шёпот был громче крика.

Я смотрела в их глаза – в испуганные, полные надежды глаза матери, в суровые, требующие ответа глаза отца, – и повторила громче, отчётливее, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба.

– Они. Забрали. Йена.

Лицо матери исказилось, будто она проглотила стекло. Она отшатнулась, её руки безвольно упали. Отец замер, его объятия ослабли, он смотрел на меня, не мигая, и я видела, как в его глазах гаснет свет, как рушится его мир.

– Нет… – выдохнула мать. – Нет, дочка, ты ошиблась… Это был сон, кошмар… Ты промокла, замёрзла… Он вернётся. Он всегда возвращается…

– Молчи, – глухо произнёс отец, обращаясь к матери, и голос его надломился. – Посмотри на нее. Посмотри в ее глаза.

А потом меня накрыло. Я закричала. Нечеловеческим, звериным голосом, полным такой боли, что задрожали стены. Я билась в руках отца, колотила его кулаками в грудь, не чувствуя боли в сбитых костяшках. Это был вой самки, у которой отняли детёныша, первобытный, лишённый слов, состоящий из чистого страдания. Я кричала имя Йена, кричала проклятия, кричала бессвязные, обрывочные фразы. Это была истерика – чёрная, удушливая волна, которая поднялась из самых глубин и накрыла меня с головой. Я рыдала, захлёбываясь слезами и соплями, тело сотрясалось в конвульсиях. Отец держал меня крепко, шепча что-то – «Тише, дочка, тише, моя пташка», – но его голос тонул в моём вое. Мать опустилась на пол, закрыв лицо руками, её плечи беззвучно содрогались. Она тоже плакала. Наш дом, наша маленькая крепость, превратился в обитель горя.

Они успокоили меня. Усадили у огня, закутали в сухое одеяло, влили в рот горячий отвар из трав, обжигающий и горький. Я пила, не чувствуя вкуса, и смотрела в огонь, который плясал, как безумный, отражаясь в моих пустых глазах.

На площади зазвонил колокол. Тяжёлые, скорбные удары. Созывали всех. Ритуал.

Отец тяжело поднялся.

– Надо идти.

– Я не пойду, – сказала я тихо, но твёрдо. – Не пойду на площадь. Я не хочу это слышать. Не хочу слушать, как Элиас бесстрастным голосом объявит, что… что его больше нет. Для меня он не станет просто именем в их списке.

– Это наш долг, Селеста, – устало произнёс отец. – Почтить его память. Быть там. Вместе со всеми.

– Почтить? – я горько усмехнулась. – Стоять в толпе и покорно слушать приговор? Делать вид, что это нормально? Это не почтение. Это унижение. Я не хочу в этом участвовать. Я не верю, что он ушёл просто так. Он что-то говорил… про огонь внутри, про то, что они приходят за такими… Он звал их. Сам.

Отец тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу.

– Это бред, дочка. Горячечный бред. Он был болен. Мы все видели. – Он положил руку на плечо матери, помогая ей подняться. – Оставайся дома. Мы пойдём. Мы должны.