Адель Малия – Дикая Охота: Легенда о Всадниках (страница 15)

В глубине комнаты, в высоком, как трон, кресле у камина, в котором тлело одно-единственное полено, сидел старый Элиас. Он что-то быстро и старательно выводил пером на листе бумаги, и монотонный, сухой скрип пера был единственным живым звуком в этой давящей тишине. Он не подал ни малейшего признака, что заметил моё появление.

– Проходи, садись, – тихо сказал Лоран, указывая на стул с прямой спинкой, стоявший перед грудой книг. – Не обращай на него внимания. Когда он погружён в работу, он не слышит и не видит ничего вокруг.

Я опустилась на стул, сжимая руки на коленях, чтобы они не выдали внутренней дрожи. Лоран занял место напротив, аккуратно отодвинув в сторону стопку исписанных ровным почерком листов.

– Я не спал всю ночь, – начал он, понизив голос до доверительного шёпота. Его пальцы легли на стопку самых старых, самых потрёпанных книг. – Я начал с самого начала. С самого первого визита. Девять лет назад. Я перечитывал каждую запись, каждый отчёт, каждое показание, каждую строчку. Искал закономерность. Любую самую незначительную зацепку, которая могла бы связать вчерашнюю ночь с прошлым.

Он открыл верхний том. Страницы пожелтели и истончились от времени, их края крошились под его осторожными пальцами.

– Вот, смотри. Первый. Армин, лесоруб. Сильный, здоровый мужчина, известный на всю округу своей силой. Забран в самую первую ночь. Никаких предвестников. Никаких намёков. Затем… – он листал страницы с щемящей сердце медлительностью, – перерыв. Несколько дней пустоты. Потом – Элис. Пятнадцать лет. Единственный ребёнок за все эти годы. Случай беспрецедентный и, я молю богов, единственный. Потом – старуха Лара. Потом – кузнец Горм… – Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была вся беспомощность нашего положения. – Никакой видимой связи, Селеста. Ни возраста, ни пола, ни репутации, ни рода занятий. Ничего. Просто слепая, бессмысленная, беспричинная жатва.

– До вчерашнего дня, – тихо, почти беззвучно прошептала я. – До Йена.

– До Йена, – кивнул он, и в его голосе зазвучала новая, жёсткая нота. – И это заставило меня копать глубже. Искать не то, кого они забрали, а то, что происходило с этими людьми до их ухода. Искать не следствие, а причину.

Он взял другой фолиант, более новый, и начал быстро листать, его глаза пробегали по аккуратным колонкам записей с поразительной скоростью.

– Вот. Армин. За три дня до визита – жаловался товарищам на ломоту в костях и сильную головную боль. Все списали на усталость после валки леса и крепкий эль.

– Элис. – Его голос дрогнул, и он на мгновение закрыл глаза. – За неделю. Полная потеря аппетита, нездоровая бледность, всё время жаловалась, что зябнет, куталась в пледы посреди лета. Думали, анемия, девичья хандра. – Лара. Сухой, надсадный кашель, сильная слабость, не могла подняться с постели. Горм. Сильнейший озноб, горячий, сухой лоб, бредил наяву.

Он захлопнул книгу с таким усилием, что облачко вековой пыли взметнулось в воздух, закружившись в единственном луче света, пробивавшемся из узкого окна-бойницы.

– Все. Все одиннадцать. Каждый, перед тем как… уйти, испытывал лёгкое, но ярко выраженное недомогание. Как самое начало жестокой простуды или лихорадки. Но… – он умолк, его взгляд стал остекленевшим, устремлённым вглубь себя, в пучину этого чудовищного открытия.

Сердце у меня ушло в пятки, а в ушах зазвенела абсолютная тишина. Воспоминания нахлынули с новой, сокрушительной силой. Йен. Его горящая, сухая кожа. Его лихорадочный, бессвязный бред.

– Но они не умирали от болезни, – выдохнула я, сама до конца не веря в то, к чему неумолимо вела эта нить. – Их не косили эпидемии. Не было никакой чумы. Они просто… болели. А потом приходили Всадники. И болезнь… исчезала.

– Именно, – тихо, но чётко сказал Лоран. – Её следы терялись. Точнее, их просто не с чем было больше сравнивать. И есть ещё одна деталь… – Он снова открыл книгу, нашел нужную страницу. – Никто больше в деревне в эти конкретные моменты, в эти самые недели, не болел. Никто. Только они. Только избранные. Единицы.

В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Я потянулась к глиняному кувшину с водой, что стоял на краю стола, но моя рука предательски дрогнула, и вода расплескалась, залив несколько разложенных древних листов. Лоран мягко, но быстро отвел мою руку, промокнул лужу тряпицей.

– Прости, я…

– Пустяки, не бери в голову. Главное – ты цела. – Его пальцы на мгновение задержались на моей руке, и его прикосновение было единственным тёплым островком в этом ледяном море смерти, пыли и чернил. – Но это, Селеста, ещё не всё. Это лишь статистика и сухие факты. Но за ними всегда стоит нечто… иное. Неосязаемое.

Он встал, подошёл к одному из самых высоких стеллажей и с большим трудом снял с верхней полки небольшую, потрёпанную временем деревянную шкатулку, похожую на ларец для самых ценных семейных реликвий. Он поставил её передо мной на стол с тихим, торжественным стуком.

– Официальные отчёты – это одно. Они для посторонних глаз. А это… – он медленно открыл крышку. Внутри, в полном, казалось бы, беспорядке, лежали сложенные клочки бумаги, исписанные десятками разных почерков, несколько засушенных, почерневших цветков, странной формы тёмный камень, перевязанный истлевшей ниткой, и ещё десятки мелких, непонятных предметов. – Это – души. Личные дневники. Записи, сделанные со слов родственников и друзей. Слухи. Суеверия. Вещи, которым нет и не может быть места в сухих, беспристрастных хрониках. Здесь хранится боль.

– Вот, – Лоран с величайшей осторожностью достал один пожелтевший, почти рассыпающийся листок. – Со слов жены кузнеца Горма. Она говорила, что за неделю до визита он стал видеть тени в кузнице при ярком свете дня. Говорил, что за ним постоянно наблюдают из-за угла. Слышал тихий, неразборчивый шёпот, доносящийся из пустых углов. Все думали – усталость, перегрев, игра разгорячённого воображения.

– А это, – он взял другой, более свежий обрывок, – рассказ дочери пастора. Она клялась, что её отец за день до этого часами разговаривал с кем-то в абсолютно пустой комнате. Она подслушала: «Я готов. Я жду. Я услышал». Все решили, что он так молится.

Он опустил руку в шкатулку и с нежностью, с какой извлекают святыню, достал камень. Гладкий, обкатанный, тёмный, с причудливыми прожилками, похожими на застывшие молнии.

– Это… нашли в доме у нищего старого Роланда. Утром. После того, как его забрали.

Я взяла камень. Он был на удивление тёплым, почти живым, будто впитал в себя чьё-то тепло. От него исходила лёгкая, едва уловимая пальцами вибрация, слабый, но уверенный пульс.

– И есть кое-что ещё, – Лоран замялся, его взгляд стал неуверенным, он бросил быстрый, опасливый взгляд на спину Элиаса. – Нечто, о чём мы никогда, ни с кем и никогда не говорим. Легенда. Или… может, не легенда, а самая что ни на есть истина, которую Хроники передают из уст в уста.

Я подняла на него глаза, не выпуская из рук тёплый камень, который, казалось, согревал меня изнутри.

– Какая легенда?

– Что Всадники… не забирают людей против их воли. Что они… приходят по зову, – он произнёс это так тихо, что я скорее прочитала его слова по губам. – Что эта болезнь, эти видения, этот бред… это не признак того, что человек стал жертвой. Это… трансформация. Подготовка. Тело и душа человека меняются, настраиваются на их частоту. Горят изнутри, словно фитиль, готовясь к встрече. А они просто приходят за тем, что их ждёт. За тем, что уже готово. За чистой, готовой к употреблению энергией.

В комнате повисла тяжёлая тишина, которую не решался нарушить даже скрип пера Элиаса. Пламя свечей колыхалось от моего прерывистого дыхания, отбрасывая на стены наши искажённые, гигантские тени, которые сплетались в единое чудовищное существо. Слова Лорана падали в моё сознание, как отполированные, ледяные камни в чёрную, бездонную воду, порождая расходящиеся круги всепоглощающего ужаса и… странного, извращённого облегчения. Это был смысл. Ужасающий, невыносимый, но смысл. Не слепая, безразличная судьба, а чей-то непостижимый план.

– Йен… – прошептала я. – Он говорил тогда… что чувствовал, как они идут. Что… звал их. Что это было… неизбежно.

Лоран кивнул, его лицо исказилось гримасой глубочайшей скорби.

Я сжала камень в ладони так сильно, что его острые края впились в кожу, причиняя отрезвляющую боль.

– Что нам теперь делать с этим… знанием? Что оно меняет?

– Я не знаю, – честно, без тени сомнения признался он, и вдруг показался мне невероятно юным и уставшим. – Мы не можем никому рассказать. Ни единой душе. Это вызовет такую панику, по сравнению с которой нынешний страх покажется детской игрой. Люди начнут бояться каждого чиха, каждой тени, каждого ребёнка, у которого поднимется температура. Они начнут видеть угрозу в соседях, в родных… Это уничтожит нашу общину, разорвёт её на части вернее, чем любое нашествие Всадников. Это знание – яд.

– Так мы просто будем сидеть сложа руки и ждать? – в моём голосе зазвучала знакомая, «йеновская», дикая ярость, поднимающаяся из самой глубины души. – Смотреть, как кто-то следующий начнёт гореть изнутри, сходить с ума, чувствовать их приближение, и знать, что его ждёт? И молчать? Притворяться, что мы ничего не понимаем?!