Адель Малия – Дикая Охота: Легенда о Всадниках (страница 16)

– Нет! – его ответ прозвучал резко, громко, почти как удар хлыста, заставив меня вздрогнуть. Он схватил меня за руку, и его пальцы стали внезапно холодными. – Нет, Селеста. Мы не будем молчать. Теперь у нас есть направление. Путеводная нить, пусть и ведущая в ад. Мы будем следить. Внимательнее, чем когда-либо. Замечать тех, у кого проявятся первые признаки. Кто начнёт вести себя странно, жаловаться на необъяснимые недуги. И… мы попытаемся что-то сделать.

– Что? – в моём голосе звучало чистое и бездонное отчаяние. – Что мы, двое сумасшедших с грудой старых бумаг, можем сделать против них?

– Я не знаю! – повторил он, и в этот раз в его глазах горел уже не страх, а вызов. Тот самый огонь, что я видела в глазах Йена в его последние часы. – Но мы должны попытаться. Мы обязаны. Узнать больше. Найти способ… предупредить. Защитить. Возможно, разорвать эту связь. Молчание теперь – это соучастие. Это предательство. Теперь мы знаем. И это знание накладывает на нас страшную ответственность.

В этот момент в комнате раздался сухой, старческий, предсмертный кашель. Мы вздрогнули, как дети, пойманные на месте преступления, и разомкнули руки. Элиас поднялся из своего кресла. Он был высоким, костлявым, его аскетичная тень упёрлась в закопчённый потолок. Он с трудом повернулся к нам. Его глаза, глубоко посаженные в тёмных орбитах, были тусклыми, почти слепыми, но в их глубине горел какой-то странный, пронзительный, почти ясновидящий огонёк.

– Вы напрасно тревожите прах, дети, – произнёс он, и его голос скрипел, как ржавые петли на давно не открывавшейся двери. – Вы роетесь в пепле, надеясь найти угли, но не понимаете, что один неверный вздох может раздуть пламя, которое спалит всё дотла. Некоторые истины… куда тяжелее блаженного неведения.

– Мы ищем ответы, мастер Элиас, – почтительно, но с неожиданной для меня твёрдостью сказал Лоран. – Мы не можем больше жить в неведении.

Старик медленно, с бесконечной усталостью покачал головой.

– Ответы? Вы ищете спички в пороховом погребе. Вы играете с силами, природу которых не понимаете. Вы думаете, что знание даст вам силу? Оно даст вам лишь бремя. И страх. Положи это, – его взгляд, острый как шило, упал на камень, что я всё ещё сжимала в руке. – Это не для живых. Оно не несёт жизни.

Я невольно, под гипнотическим воздействием его воли, разжала пальцы. Камень лежал на моей ладони, тёмный, матовый и совершенно безжизненный, будто и не был тёплым и пульсирующим всего секунду назад.

Элиас повернулся и, не сказав больше ни слова, не глядя на нас, зашаркал вглубь дома, растворившись в густых, непроглядных тенях коридора.

Мы сидели в ошеломлённой тишине, прерываемой лишь треском свечей и собственным громким стуком сердец.

– Он… всегда такой? – наконец выдохнула я.

– Он видел слишком много, – тихо ответил Лоран. – Он вёл эти записи все девять лет. Он хоронил всех. Он разговаривал с теми, кто остался. Его предупреждения… они исходят не из страха, а из заботы. Но я не могу остановиться. Не теперь. Не после того, что случилось с Йеном.

Он потянулся через стол, заваленный свидетельствами чужой смерти, и снова взял меня за руку. На этот раз его прикосновение было твёрдым, почти что железным.

– Ты со мной, Селеста? До конца?

Я посмотрела на его пальцы, лежащие на моих. На тёмный, безмолвный камень у меня в ладони. На горы немых, пыльных книг, хранящих молчаливый ужас целой деревни. Я подумала о Йене. О его ярости. О его последнем взгляде, полном не страха, а вызова и странного ожидания.

Я перевернула свою руку и сжала его пальцы в ответ с такой силой, на какую была способна.

– Я с тобой. До конца.

За узким окном начинало смеркаться. Короткий осенний день, растянувшийся в пустую, бесцельную вечность, подходил к концу. Но для нас с Лораном только что началась другая ночь. Длинная, тёмная и полная ужасающих вопросов, на которые, возможно, не было ответов. Но мы больше не были слепыми, испуганными кроликами, застывшими в свете приближающихся фонарей. Мы высунулись из своей норы, осмелевшие и ослеплённые, и увидели очертания чудовища. И мы приняли решение сразиться с ним.

Пусть даже нашим оружием были лишь старые книги, тёплый камень и отчаянная, безумная надежда.

Глава 9: Оружие из пыли и ярости

Трек: After the Fall – Chelsea Wolfe – Глава 9

Следующая неделя пролетела в каком-то безвоздушном вакууме, где время потеряло свою упругость и растянулось в липкую, бесцветную паутину. Каждый новый день был точной копией предыдущего, отлитой в жесткую форму ритуала – единственного, что не давало нашему маленькому миру окончательно рассыпаться в прах.

Подъем всегда приходился на кромешную тьму, до петухов. Я сползала с жесткой кровати, зажигала сальную свечу на табурете. Ее колеблющийся свет отбрасывал на бревенчатую стену уродливую тень от пустого места Йена. Эта тень была моим первым утренним напоминанием. Первым глотком горькой реальности.

Первым делом – растопить печь. Руки, привыкшие к труду, делали все сами: щепки, лучина, ловкое движение огнивом. Я смотрела, как вспыхивает пламя, пытаясь сосредоточиться на его живом, танцующем движении, чтобы не думать ни о чем другом. Потом – вода. Деревянное ведро, гладкое от времени коромысло, скрип двери, который теперь звучал как стон. У колодца в предрассветном сумраке всегда кто-то был. Соседи, такие же молчаливые и серые, как и этот час. Они замолкали, завидев меня. Кивали молча, их взгляды – смесь жалости, вины и глубочайшего, животного облегчения – говорили красноречивее любых слов: «Слава богам, что на этот раз беда обошла наш порог». Я отвечала тем же молчаливым кивком, леденившим душу. Никакого «доброго утра». Эти слова застряли где-то в прошлой жизни.

Возвращалась я, уже чувствуя тяжесть воды не только в ведрах, но и во всем теле. Дом был погружен в тишину, лишь из-за перегородки доносилось тяжелое, прерывистое дыхание отца. Мать уже не спала, я слышала, как она ворочается.

Завтрак был самым тяжелым испытанием дня. Мы садились втроем за грубый, протертый до блеска стол. Четвертый стул, стоявший у стены, был молчаливым участником нашей трапезы. Мать молча ставила на стол глиняные миски с овсяной кашей, отец так же молча отрезал толстые ломти черного хлеба. Звон ножа о деревянную доску был оглушительным в давящей тишине.

– Ешь, дочка, подкрепись, – хрипло, почти не разжимая губ, говорил отец, уставившись в свою миску.

– Спасибо, папа, – я отвечала ему тем же деревянным тоном.

Ложки звенели о глину. Я заставляла себя делать мелкие, аккуратные глотки, чувствуя, как каждый комок безвкусной, липкой массы застревает в горле, вызывая тошноту. Мать чаще всего просто перебирала еду ложкой, ее глаза, запавшие и потухшие, были устремлены куда-то вглубь стола в другое измерение, где за этим столом сидело четверо. Иногда ее рука непроизвольно, по старой памяти, тянулась к краю стола, где всегда стояла миска Йена, и она тут же одергивала себя.

После завтрака я механически принималась за работу. Подметала пол, хотя он был чистым, вытирала пыль с полок, хотя та, казалось, ложилась гуще и настойчивее именно сейчас, как будто материализуясь из самого воздуха горя. Как-то раз, двигая сундук, я нашла за печкой его старый, самодельный нож для резьбы по дереву. Деревянная рукоять была истерта его пальцами до гладкости, на лезвии виднелись зазубрины. Я сжала его в ладони, чувствуя, как в мозгу со всей ясностью всплывает его образ – сконцентрированный, с нахмуренным лбом, вырезающий какую-то замысловатую фигурку. Слезы хлынули сами собой, горячие и соленые, но я быстро их смахнула, опасаясь, что кто-то увидит. Нож я не выбросила. Я спрятала его на дно своего сундука, под одежду. Не могла. Это была последняя, крошечная частица его повседневной жизни.

Отец, закончив с едой, молча выходил во двор. И скоро доносились мерные, гневные удары топора. Он колол дрова с какой-то яростью, будто в каждом полене видел лицо своего обидчика. Это был единственный звук, который он издавал по своей воле. Мать оставалась в доме, садилась на лавку у окна, брала в руки шитье, но игла часами оставалась неподвижной. Она смотрела в замерзшее стекло, на пустынную дорогу, будто ждала, что вот-вот из-за поворота появится его высокая, чуть сутулая фигура.

Однажды днем, в середине недели, к нам постучалась соседка, тетя Агата. В руках она держала еще теплый, пахнущий дымом пирог с капустой.

– Мара, Эрик… держитесь, родные мои, – забормотала она, переступая порог и оставляя пирог на столе. Ее глаза бегали по комнате, избегая смотреть на пустой стул. – Если что нужно… воды принести, по дому помочь… Не стесняйтесь, ради бога.

– Спасибо, Агата, – безжизненно ответила мать. – Мы справимся. Не беспокойся.

Соседка постояла еще мгновение, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, помялась и, наконец, ушла, явно испытывая облегчение. Я понимала, что ее помощь была лишь формальностью, данью деревенскому обычаю. Все боялись нашего горя, как заразной болезни. Боялись, что оно перекинется на них, что одно прикосновение к нашей беде навлечет такую же и на их дом.

Единственным лучом в этом расползающемся, теряющем краски мире был дом Хроников. Я приходила туда каждый день, ровно в одно и то же время, как на единственную службу, что еще имела смысл. Тяжелая дубовая дверь всегда была для меня приоткрыта, будто Лоран ждал меня.