Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 24)

Скарабей – священный жук Египта. Он откладывает яйца в навозный шарик и, перебирая лапками, тащит его в гору, хотя шарик в десятки раз тяжелее его. Жук-трудяга, старатель… Их делали из обожженной глины, с глазурью, из бирюзы, а этот сотворил кто-то из золота.

Граф провел пальцем по его гладкой спинке, ощутив среднюю, раздвоенную линию, – и не без сожаления положил обратно.

Строганов напоминал в тот час короля заморского острова…

В эту минуту дверь приоткрылась и показалась голова Григория Строганова, барона. Граф вскочил: «Сюда нельзя! Нельзя! Здесь заседание масонской ложи, а ты противник, тебе здесь не место». Темпераментный барон возмутился, пожал плечами и выскочил, как будто сзади услышал выстрел. Он был человек гордый и считал, что его место рядом с графом. А что же он сделал дальше? Григорий выскочил во двор, открыл конюшню, извлек двух самых сильных черных коней, кучеру велел запрячь их. Они вышли на дорогу, и барон что есть силы ударил хлыстом по мостовой и крикнул: «Сейчас же немедленно едем к себе на Урал, к матушке, к моим братьям и сестрам, нет места мне в доме его сиятельства!» Долго после этого никто не видел и никто не знал, где находится Григорий Строганов.

Кибитка – место для бесед

В кибитке сидел Иван Иванович Хемницер, то ли немец, то ли еврей. Но на самом деле он был баснописец, друг Львова и человек необычайной скромности, даже застенчивости. Он не меньше самого Львова был влюблен в Машеньку, но никак этого не показывал. Зато в баснях мог что-то выразить.

Строгановский обоз выезжал из Петербурга.

А тем временем Михаил с Хемницером уже покинули Москву, направляясь в южные края. Они сидели в карете и не отводили глаз от дороги, любуясь синевой холодного неба, всполохами закатов и разноцветьем зелени.

Лошади несли их туда, где несколько лет назад шло единоборство русских и турок. В 1774 году был подписан Кючук-Кайнарджийский мир, по которому Турция признавала частичную независимость Крыма, присоединение Молдавии и Валахии к России.

Осень выдалась безветренная, туманная, деревья стояли в глубокой задумчивости. Клены торжественно роняли светящиеся, ярко-желтые листья. Еще зеленели липы. Мелкие, с копейку, листья берез золотыми россыпями лежали на земле.

Помните Семилетнюю войну, «сыном» которой стал наш Михаил? Немцы долго не могли перенести того, что их великий Фридрих впустил в Берлин русских солдат, и считали себя побежденными. Более того: победители сумели расположить к себе немцев, и даже знаменитый философ Иммануил Кант покорен был отзывчивостью русских офицеров – они помогли ему издать его философские труды. Турецкий султан Мустафа III тоже, кажется, просчитался, начав войну с русскими.

Хемницер рассказывал спутнику о генерале-фельдмаршале Румянцеве, как хотел тот поднести к стопам императрицы знамя хана Гирея, но солдаты разорвали его на «памятные» куски. Как Румянцев удивлялся турецким обычаям: вместо того чтобы проникать в замысел неприятеля, турки гадали на счастливые и несчастные дни, которые определяли астрологи, и верили, что в определенные дни русские пушки стреляют в цель сами собой. От Державина Хемницер услышал и такой рассказ о Румянцеве: зайдя в шатер одного майора, застал его в халате и колпаке, но не стал отчитывать, а повел сперва к лагерю, беседуя о пустяках, а потом в свой шатер к генералам, одетым по всей форме, и угощал там чаем – это в халате-то! «Тихий старичок» Румянцев преподнес урок офицеру…

Путешественники ехали долго, чуть не месяц, беседуя об истории мест, мимо которых несли их кони, или молчали, любуясь красотой окружающих лесов и прозрачных далей.

Хемницер был растроган тем, что Мишель вызвался сопровождать его, и не мог побороть грусть от разлуки с петербургскими друзьями, с Машенькой. Вместе с тем, как человек образованный, к тому же моралист своего века, он считал непременнейшим долгом просвещать в пути молодого человека и говорил с ним по-французски.

Временами обращался к европейским странам – Голландии, Франции, Германии, и – как не прочитать любимые вирши Державина, Львова, свои собственные? И – о-о! – как громогласно тогда звучал его голос! – благо никто, кроме птиц пролетающих да ямщика, его не слышал:

Кто правду говорит – злодеев наживает И, за порок браня, сам браненым бывает. Кто, говорят, ему такое право дал, Чтоб он сатирою своею нас марал?.. …Когда кто в плутнях обличится, За кои самый кнут грозит, С подьячим должно подружиться: Он плутни в честность превратит. Он по указам обвиняет И по указам оправдает: Что криво – назовет прямым, Что прямо – назовет кривым.

Иван Иванович читал Лафонтена по-французски, Геллерта по-немецки, чтил Сумарокова, однако сам никому не подражал. Писал лишь о том, чего просила душа. В басне «Орел и пчела» похвалил пчелу, собирающую нектар, – как молча трудится она, не жаждет шума. От имени пчелы в стихах мог сказать о себе то, чего никогда не выразит вслух:

…ты думаешь, что я без дела все бываю?.. Ты в улей загляни: спор тотчас наш решится, Узнаешь, кто из нас поболее трудится.

Да, скромный пиит был подобен трудолюбивой пчеле.

Хемницер, конечно, не был бы сам собой, если бы не увлекал спутника разговорами об искусстве, о живописи. Как не обратиться в долгой дороге к великим именам Леонардо, Рафаэля, как не выказать гордости за то, что познакомился в Париже с Грёзом, с его ученицей Элизабет Виже-Лебрен. Картине Грёза «Два семейства», можно сказать, даже посвятил стихотворение:

Семейством счастливым представлен муж с женой, Плывущие с детьми на лодочке одной Такой рекой, Где камней и мелей премножество встречают, Которы трудности сей жизни представляют.

Строки таили мечту старого холостяка о счастливой семье. Идеал умеренности, терпения, добродетели, идеал красоты – это необходимо художнику, и он убеждал Мишеля:

– Нужней всего, чтобы прежде, нежели писать о чем-нибудь начнешь, расположение должно быть сделано хорошее. Расположение в сочинении подобно первому начертанию живописной картины: если первое начертание лица дурно, то сколько бы живописец после хороших черт ни положил, лицо все будет не то… А еще полезно для обдумывания самого себя вести дневник, зарисовывать, записывать…

Длинная дорога, восходы и закаты, медленные беседы со спутниками – все это так расположило Михаила, вообще-то скрытного, немногословного, что он признался в романе с квартирной хозяйкой…

Несмотря на непрактичность и рассеянность, Хемницер проявил живую заинтересованность:

– Правда сие?.. Помню на портрете лицо ее – такая плутовка! Да и душенька ее пуста – ох, не доверяйся, Миша; небось удержать тебя хочет, привязать к себе. Больно уж она многоопытна.

Доверчивость мужчин и изворотливость женщин – новый повод для нравственных рассуждений поэта. Доверчивость – добродетель или глупость? Лучше никому не верить или, обманываясь, все же доверять?

– Друг мой, я расскажу тебе свою парижскую историю. Познакомился я с графиней Фоссель. Хороша собой, воспитанна, а главное – читала наизусть «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо. Наизусть! Где встретишь еще такую умную женщину?.. И была несчастна! Муж ее бросил, обманул, по ее словам, оставил большое состояние, а сам исчез – якобы его направили в Индию, но через неделю она увидела его проезжающим в экипаже по парижской улице с новой дамой… Боже мой, как она мне об этом говорила! Слезы так и лились из ее глаз, она заламывала руки, клялась, что я единственный ее спаситель, что полюбила меня за поклонение французским философам, Руссо, за мои стихи!.. Мы встречались в Люксембургском саду, я катал ее в экипаже, вместе отправились к Руссо, я дарил ей все, что у меня было… Ах, Мишель! Бездонно женское коварство! Все деньги из моего кошелька переместились в ее сумочку… Я продал даже серебряные пряжки со своих туфель… Она же оказалась истинной авантюристкой! Учти мой опыт, дорогой! Не такова ли Эмма?

И он не преминул прочесть стихотворение, в котором один «детина», по уши влюбившись в красавицу, подружился с бесом, умоляя «подарить» ему ту красавицу. Бес внял его мольбе, однако через короткое время семейная жизнь стала столь несносной, что «детина» запросил беса избавить его от жены.

…Дорога между тем обрела приметы южных мест: на смену соснам и елям пришли яблони, вишни с чуть облетевшей листвой, запахло дымками, показались и местные жители – татары, цыгане, евреи, армяне. Последний постоялый двор, где они ночевали, напоминал Вавилон; комнату слабо освещала одна-единственная коптилка. Зато впереди был Херсонес!

Утром Хемницеру нездоровилось, и Михаил, рано проснувшись, один отправился взглянуть на окрестности. Утро было чистое, светлое – южная степь неохватно расстилалась вокруг. Очарованный высотой знойного неба, стройными кипарисами (он видел их впервые), Михаил не шел, а подпрыгивал, отдаваясь первобытной радости. Хотелось кричать, несуразно, дико, он подбирал камешки и бросал их вверх. В этих взгорках, в этом жарком утре чудилось что-то очень знакомое…

С кем не бывало такого странного «узнавания»? Попадаете в незнакомое место, и пронзает острое чувство: вы уже были тут, знаете его, но где и когда – не вспомнить.

Вдруг среди чистого поля, в чистом небе откуда-то взялась огромная стая птиц. Тучей закружились они над его головой, затем замерли, черный птичий шар повис в воздухе. А через минуту-две так же внезапно, как и возник, рассыпался. И снова – голубизна и бездонность неба. Но на дороге появился человек в странной одежде – в белом балахоне и черной шапочке; он приблизился, поднял руку. Покоряясь его воле, Мишель протянул свою. Встречный заговорил негромким голосом: