Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 23)

– Ничего не говорите батюшке, – шепнул Ромм.

Закатный час давно перетек в час восхода, золотистые всполохи померкли, вспыхнули первые рассветные лучи. Никем не замеченные, учитель и ученик вернулись во дворец.

…Александр Сергеевич Строганов (уже в который раз) подошел к окну, и на лице его явственно проступило нетерпение. Неужели не покажется коляска его бывшей супруги Екатерины Трубецкой? Неужели мать не проводит сына?..

Держа в руке камею из белого янтаря в серебряной оправе, любуясь точеными чертами своей Катеньки, он звякнул в колокольчик, велел лакею позвать Павла и отдал ему камею.

А спустя часа два граф вызвал в свою самую главную комнату – физический кабинет – Андрея Никифорова-Воронихина для важного разговора.

– Андрей, я хочу, чтобы ты поехал с моими юными родственниками: любимым сыном Полем, Павлом, его сестрицей и двоюродным братом Григорием. Тебе я доверяю – у тебя есть практическая смётка, у тебя большой рост и сила, а еще – спокойный, ровный нрав… Мне будет так спокойнее… Ты родился под знаком Весов и должен быть человек надежный.

– Хорошо, ваше сиятельство, я постараюсь быть полезным.

– Едет Жильбер, однако он француз, а ты – русский.

– Хорошо, ваше сиятельство, – кивнул Андрей.

– Что ты заладил: «ваше сиятельство» да «ваше сиятельство»? Я тебе не только граф, господин, меценат, я… – Но тут Строганов запнулся.

Самое время было задать вопрос, который терзал Андрея: уж не отец ли родной ему граф? Но на такую вольность решиться он, конечно, не мог, и лишь негромко заметил:

– Повидать Европу, поглядеть, что и как там строят, – это бы славно.

– Кто тебе запрещает? Конечно, учись, смотри и отмечай, что тебе пригодится. Вот Николай Львов, побывав в Италии, кумиром, учителем своим сделал Палладио, а ты… решишь по-своему.

– Хорошо бы поглядеть святые места, Палестину, где был Иисус Христос и где начиналось христианство.

Граф отвечал благосклонно:

– Кто дал тебе такую мысль?

– Отец Платон Левшин.

– Этот – может, – еще более благосклонно заметил граф. – Образованный человек и священник, не то что большинство наших батюшек… Найдешь возможность, договоришься со всей кавалькадой – поезжай… А что касается начал христианства, то, дорогой мой, в Палестине, на древней земле, в одной из древних цивилизаций родились все три религии: христианство, мусульманство, иудаизм… А постройки тамошние, думаю, достойны великого зодчего. – И граф поднялся с кресла из-за кабинетного стола, уставленного какими-то старинными предметами.

Андрей поклонился и вышел.

Граф не сказал более ничего, однако именно тут нащупал лощеную бумагу, которая означала, что Андрей Воронихин с сего дня – вольноотпущенный!

…Английские напольные часы ударили два раза – то был назначенный час отъезда. Граф молча поднялся, и следом за ним остальные стали спускаться вниз.

На улице была редкостная для Петербурга погода – сияло солнце, лучи его отражались в лужах, в стеклах дворца, в оконцах карет. Двор был забит телегами, каретами, колымагами, лошадьми, все шумело и суетилось.

Начались объятия, поцелуи. Восторженные улыбки молодых мешались с печалью в глазах родителей.

Кареты заполнены, телеги готовы, форейтор дает знак!.. И лошади тронулись.

Обоз тронулся. Но долго еще граф Александр Сергеевич стоял возле подъезда, напряженно всматриваясь куда-то…

Затем вернулся в дом, сел в комнате возле камина, в любимое кресло. Здесь ему хорошо думалось.

Был он сухопар, элегантен, в свете – любезен и добродушен. К тому же известный дипломат, меценат, ведающий Академией художеств. Имя его знают не только в России, но и в Европе, он и титул-то получил от австрийской императрицы Марии Терезии. Ум, знатность, доброта – все есть, что еще человеку надобно? Увы! Если бы кто заглянул в его душу, обнаружил бы темные закоулки, запыленные углы, черные комнаты… Не дал ему Бог главного – счастья.

Первая жена уверяла, что у него есть «метрессы», незаконные дети. Граф не снисходил до выяснений – что ж такого? Дети – в порядке вещей, главное – не бросать их, помогать, ежели есть у них таланты, учить. Самым способным оказался Андрей, по прозвищу Воронок. Граф привязался к нему, возлагал большие надежды.

Строганову было уже под сорок, когда он женился на красавице Екатерине Трубецкой – той всего двадцать… Вена, Варшава, Париж… Сын Павлуша был очарователен, художник Грёз написал с него чудный портрет, они привезли его в Россию. Ах, лучше бы не возвращаться!..

Александр Сергеевич встал, поворошил поленья в камине и велел подать одежду: сюртук цвета бордо, камзол зеленого сукна, шейный платок, не забыл и трость. Было время его прогулки. Вдоль Мойки, к Неве – таков каждодневный моцион.

Нева текла тяжело, темно, медленно… Не такова ли и его жизнь? Роковая страсть отняла у него красавицу Трубецкую… В Петербурге супруги оказались в центре светской жизни, каждый вечер – в Зимнем дворце. Екатерина II к нему благоволила – балы, рауты… И всюду блистала его жена. Тут-то и произошла ее встреча с Иваном Корсаковым, она не просто поддалась чувству к красавчику, бывшему фавориту императрицы, – она бросилась в его объятия. Жестоки и несправедливы изгибы судьбы! Граф когда-то встал на сторону Екатерины в ее борьбе с Петром III, а тут бывший фаворит увел любимую супругу. Если бы она бросила лишь его! Она бессовестно оставила сына, Павлуша лишился матери… Императрица, правда, узнав обо всем, повелела «влюбленным грешникам» удалиться из столицы, жить в Москве, в имении Братцево. Отец всю свою любовь перенес на сына. Взял ему гувернера, либерально мыслящего, энергичного Жильбера Ромма… А еще – стал знаменитым коллекционером, отдался искусству; произведения, собранные им или подсказанные, украшали его дворец, Академию художеств, Зимний.

Черные воды Невы поднимали со дна души тяжелые воспоминания. Екатерина Трубецкая – крест его и мука. Граф подарил ей мир, полный роскоши и поклонения, он и теперь пересылает ей немалые суммы, но… Надеялся сегодня ее увидеть – увы!

Неужели это рок, месть судьбы? Но за что?.. С тех пор решил он более никогда не жениться, а взамен любви к женщине в нем поселилась любовь к искусству. Ах, Катя, Катя!..

Что ждет в Европе его любимого мальчика Попо? Не приведи Бог, влюбится столь же печально, как его отец. Париж – столица авантюр, соблазнов женских и прочих вольностей. Но там, в Европе, – фундаменты образования… Когда овладевать ими, как не в юные годы?

Павел, кузен Григорий Строганов, кузина Лиза, Андрей, которому граф подписал вольную, уезжали за границу… Бумага лежала в аккуратном виде в камзоле графа – он решил вручить ее перед их отъездом.

Когда супруга покидала мужа, она, забыв о деликатности, объявила прямо: «Прости, Александр, я полюбила другого и ухожу от тебя». О, чего стоили ему та ночь, те дни! Неужто так судьба мстила ему? Но за что?..

Строганов и не знал, что находился на том самом месте, где всего несколько часов назад стояла его любимая Катенька.

…Шли последние десятилетия восемнадцатого столетия.

Конец всякого века – время чрезвычайных событий, завершение, и как жаль, что это чудное, прелестное, загадочное и забавное столетие уходило! Это было время, давшее простор людям инициативным, с размахом, таким, как Потемкин, Орлов, Демидов, Строгановы…

Великий Петр открыл окно в Европу, но в это окно с каждым десятилетием все дружнее проникали сами европейцы. И, обласканные Россией, «прилеплялись» к ней, с увлечением строили дворцы, мосты, прекрасные архитектурные ансамбли.

Весь тот век – театр! Что-то театральное было в повседневной жизни, в политике, в балах и войнах. А какая любовь к эффектам! Однажды Потемкин выстроил корабли на Неве, возле Зимнего дворца, и велел не поднимать шторы на его окнах до той минуты, пока не войдет императрица, – и Екатерине предстали корабли на рейде. Довольный произведенным эффектом, Потемкин заметил: «Петр Великий создал флот, преемники его всё растеряли, а ныне он снова жив!»

А еще XVIII век можно назвать и дамским! Со всем отсюда вытекающим. Кокетство, интриги при дворе, слухи, сплетни, мелкие колкости – и дорогие наряды, украшения… И – самостоятельность, покорение страстям. Вот и мать Павлуши попала в их плен.

Мало кто тогда имел часы, понимал о времени, люди жили не по минутам, а по времени суток и умели наслаждаться каждым мгновением! Души умиротворял естественный, природный ритм: гулянья на Масленицу, рождественские ожидания, пасхальные приготовления, а еще – пост и говение, хлебопашество, сев, уборка…

И не было ничего механического. Была настоящая, искрометная жизнь! Кстати, это качество не давало русским «успокоиться» и в последующие времена. Рациональный отдых им не по душе, им дороги буйство, действия практические или – мечтание и покой.

Вечное движение, красота, кипучесть жизни (как пива, как браги) – это XVIII век!..

Старый граф сидел в кресле, у камина. Рядом с ним – двоюродный брат, барон. Сутулый, непрерывно кашляющий, тяжело дыша, граф повторял слова, которыми тот напутствовал уезжавших: «Учитесь, набирайтесь ума… Европа и Азия вместе – сие есть наша Россия. Она – как диковинный зверь, динозавр: голова лежит чуть ли не возле Парижа, а тело и хвост – за Уралом, в Сибири»…

Побыв недолго с бароном, граф удалился в Физический кабинет. Взял свой ларец, открыл его и стал неспешно перебирать драгоценные сокровища. Не золото и бриллианты, а камни и статуэтки из Древней Греции, раковины из Месопотамии, фигурки из Древнего Египта… Фаянсовая тарелочка с женским профилем… Синяя кошка, поджавшая хвост… Головка Нефертити… Золотой скарабей.