Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 22)

Я благодарен Небесам! — Мой дух принадлежит лишь Богу, А сердце все – моим друзьям!!! Свобода драгоценна! Навек пребудь со мной! С тобою жизнь блаженна, В тебе души покой. Тверди ты мне стократно, Чтоб помнил я всегда: Любить себя приятно, Любить других – беда!

Вероятно, после тех строк князь вскочил и мог даже перекувырнуться: мол, славно и легко идут строфы – не то что у Тредиаковского, стихи которого Екатерина II заставляла читать подданных в качестве наказания. Стихи Долгорукого талантливы, легки, воздушны. Он напишет еще поэму «Авось».

(Между прочим, Александр Сергеевич, прочтя поэму «Авось», заметит, что, если бы высокородный князь не сочинил такой поэмы на живую, русскую тему, он бы сам взялся за нее.)

Неказист был князь Долгорукий, однако это не мешало ему одерживать победы, к тому же блистательные. Он легко воспламенялся, вдохновлялся, и вирши так и сыпались.

В Иване Михайловиче соединились и дед, и бабушка его: литературный талант и склонность к размышлениям – от Натальи Борисовны Шереметевой, а легкость характера и вспыльчивость – от деда Ивана Алексеевича (не зря юный царь Петр II был так привязан к своему камергеру).

Проснувшись на другой день поздно, князь бросился к слуге: не было ли почты? И – о радость! – в руках его письмо из Твери. Он набросился на конверт так, что слуга попятился. Евгения! А читал, запершись в кабинете, один.

«Любезный друг мой, Иван Михайлович!

Ехали мы на извозчике с кладбища, и я просила высадить меня, чтоб передохнуть и постоять возле такого дерева, в точности такого, у какого ты меня поцеловал в первый раз. Только не знаю, как оно называется, заморское, с белыми цветами. Раньше ты меня по пьесе, по роли прикасался губами к щеке моей, а в тот раз обнял возле дерева с белыми цветами и так славно, сладко, так крепко поцеловал, что я и теперь помню это. И, как друга, обняла его ствол, а слезы так и навернулись… Сердце так желало беседовать с тобой! Я воображала, как ты веселишься в своем театре, а может быть, отправился к умнейшему графу, и там вы тайно заседаете, о чем-то говорите. Не ходил бы ты, Ванюша, к тем тайным людям… Еще я постояла так, глядя, как темная-претемная река несет свои воды, и выпустила из объятий то дерево (вроде оно каштан называется?).

Любезный друг Иван Михайлович, когда же мы дождемся главного часа в нашей жизни?

Остаюсь верная тебе – Смирная Евгения».

Князь прижал письмо к сердцу и, прыгая по комнате, перецеловал каждую строчку.

Часть 2

Все думы – о любви, о ней одной, И столь они между собой несхожи, Что этой власть любви всего дороже, А та сгущает страхи надо мной, А в той – надежда сладостной струной, А в той – причина слез: что делать, что же, Одно лишь их роднит в сердечной дрожи — Мольба о милости любой ценой.

Братья Строгановы

В те годы многие молодые люди устремлялись за границу. Зачем? Чтобы познавать науки, совершенствоваться в языках. Разница в том, что при Петре I упражнялись в немецком, а при Екатерине учились болтать по-французски (сегодня – никуда без английского).

Юность! уверенная в себе, не сомневающаяся, жаждущая новшеств, не ведающая о будущем, о роке и провидении!.. Наконец, о счастье. Впрочем, многие уже тогда знали слова Карамзина: «Счастье есть дело судьбы, ума и характера».

Какие приключения ждали Мишеля с Хемницером?

Что выпадет на долю Андрея, спешно призванного в Строгановский дворец?

…Петербургский день клонился к вечеру, постепенно переходя в белую ночь. Недвижные воды Невы отражали светлый небосвод с чуть розовеющими краями. Темная лодка свернула на широкую реку. Черная тень лодки и отблески белого паруса отразились в воде, и все растворялось в безмолвии.

В лодке сидел молодой человек лет шестнадцати, в синем плаще и шляпе. Напротив, на веслах – человек постарше, с черной шевелюрой. Это были молодой граф Павел Строганов и его гувернер Жильбер Ромм.

Завтра они должны ехать в Европу, а нынче вечером Жильбер, оставшись наедине с молодым Строгановым, спросил:

– Не желаете ли, Поль, проститься с Санкт-Петербургом? Долго не увидите сей прекрасный город. Теперь светло, можно прогуляться на лодке вдоль реки.

– Ах, Жильбер, как вы догадливы! Разумеется, я поеду, и с удовольствием, – пылко откликнулся Павел. – Но отчего бы не взять слугу моего? Или Андрея?

Жильбер отказался от сопроводителей. Он отчего-то нервничал, не глядел в лицо молодому графу. Весла шлепали по воде, и вот уже показался шпиль Петропавловского собора, под куполом которого покоился тот, кто возвел этот город. Вдали открывался прекрасный вид на Стрелку Васильевского острова – иностранные гости находили, что в мире нет ничего прекраснее этой картины.

Левая сторона Невы отчасти была закована в гранит; в иных местах еще только укладывали камни. Строгие стройные линии города взывали к порядку, а тающие небеса будили романтические чувства. Молодой Строганов глядел вокруг, вбирая эту красоту и прощаясь с нею.

Лодка приблизилась к Летнему саду, к его резной решетке. Каждый раз, глядя на сей узор, Павел замирал: какое четкое, изящное чередование черных линий!

Равномерно поскрипывали весла в уключинах, по днищу лодки плескалась вода. Жильбер повернул к берегу.

– Куда вы, сударь? Разве мы будем выходить на берег? – спросил Павел.

– Да, – коротко бросил Ромм, напряженно всматриваясь в даль.

Лодка уткнулась в берег там, где кончалась решетка Летнего сада.

– Молчите, Поль! Я делаю вам подарок – сейчас вы встретитесь с той, которая…

– С кем, Жильбер? – встрепенулся Поль.

– Вы не догадываетесь?.. Мы выйдем здесь… на несколько минут всего…

– Что за тайна?

– Поверьте, вы не будете огорчены! – И он выскочил на берег, подавая юноше руку.

Тут только граф заметил стоящую вдали фигуру. Неужели? Женщина была закутана с головы до ног, но он ее узнал! Она бросилась навстречу, упали ее платок, плащ, она воскликнула:

– Павлуша, милый! Я так хотела тебя увидеть!

Павел бережно провел пальцем по мокрым ее щекам и нежно прижал к себе.

– Ты уезжаешь, я знаю. Я не хотела встречаться с твоим отцом, быть в доме, извини… Но можно ли было не проститься? Скажи спасибо Жильберу.

– Я очень ему благодарен.

– Ты едешь в Европу, будешь в Париже… Париж – твоя родина, ты там родился. То были чудные дни моей жизни, а потом… Прости меня, милый!

Она заставила себя отпрянуть и вдруг заторопилась:

– Пора, пора! Нас могут узнать. Ах, как я тебя обожаю! – Она отступила на шаг, еще и еще – и растаяла в белых сумерках. Впрочем, успела что-то вложить в руку гувернера.

Павел Строганов и Ромм вернулись к лодке и поплыли обратно, но долго еще Поль не отводил глаз от решетки Летнего сада, силясь увидеть силуэт матери. Всю дорогу он молчал, погруженный в свои мысли.

Сколько помнил себя, столько чувствовал в доме между отцом и матерью завесу некой скрытой тайны. Отец никогда не говорил о ней дурно, но Жильбер не раз намекал на ее безнравственное поведение. Он занимал странную позицию: то осуждал ее, то устраивал неожиданные свидания. И все же Поль обожал «эту мерзкую» женщину. Она была красавица, появлялась внезапно, и Поль не успевал ни осудить ее, ни рассердиться. В сущности, его главным воспитателем стал Ромм.

Внешне невзрачный, неуклюжий, маленького роста, с большой головой и длинным носом, Жильбер обладал обширными познаниями в самых разных областях, красноречием, а руки его могли из камней и металла творить чудеса. В Строгановском дворце было много комнат, библиотека, и всем этим гувернер пользовался со знанием дела.

Не нравились Полю лишь некоторые черты воспитателя. Он повторял: «Я хочу из тебя сделать человека. И я сделаю это, а до тех пор не выпущу из рук».

Из задумчивости юношу вывел толчок: лодка ткнулась в берег.