Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 25)
– Остерегайся, человек! Участь твоя может быть печальна. У тебя нет ни отца, ни матери, а родина твоя далеко отсюда. Я вижу твое прошлое и будущее – ты будешь всегда одинок. Более всего жаждешь ты дома, но у тебя его нет и не будет. Человека, с которым ты расстался, ждет беда… Далеко идет твой путь, многое откроется тебе, но самое трудное – открыть себя. Будешь ты люб женщинам, а они – как деревья в лесу. Дерево же руби по себе. А ум держи в напряжении.
Михаил стоял как неживой, мысли замерли, сердце словно остановилось. Наконец, придя в себя, надумал что-то спросить; оглянулся – но ни на дороге, ни близ ее человека уже не было. Только ровная степь, окутанная легким туманом…
Путь-дорога через леса и степи
В те времена одна дорога в Европу вела северными землями, через Ригу, Данциг, Штоле, а другая – по крайним, украинским землям, через Австро-Венгерскую империю. По ней-то и ехали Строгановы. Обоз растянулся чуть ли не на версту: кареты, колымаги, верховые, стражники.
Хоть и тряская дорога, но Андрей наконец изучил лощеную бумагу, врученную графом, и понял: с ней для него заграница безопасна. В пути он старался повторять то немецкие фразы, то учил итальянские слова. А еще жадными глазами всматривался в окрестности. На южных полях уже что-то сеяли, у земли копошились мужики и бабы. При виде барского обоза они снимали шапки, кланялись. Павлуша махал рукой, выглядывал из кареты, глубоко вдыхая весенний воздух. Хорошо! Свежий ветер, пахучая земля, первая зелень, а впереди – Киев, Вена!
Кузина Лиза сидела в карете, обитой кожей, и… вязала, да, она постоянно что-то вязала – благо в русских каретах имелись небольшие фонари, заправленные маслом.
Позади карета того, кто старше кузенов и кузин, – Андрея. Ему двадцать пять лет, и кое-кто даже называет его Андреем Никифоровичем. Нос и губы у него – точь-в-точь как у графа, зато взгляд – острый, въедливый, а волосы – как у цыгана. С детства его было не оттащить от карандашей, и в дороге он не расставался с рисовальными принадлежностями. Однако никто бы не догадался, что за профиль чаще всего выводит его карандаш. Уж не Василисы ли?..
Обоз приближался к Киеву.
В дальнем пути нужны остановки, и предусмотрительный Строганов снабдил путников несколькими рекомендательными письмами к тамошним помещикам, старым знакомцам. Под Киевом было имение Давыдова, туда-то и направились молодые Строгановы.
Зимой Давыдовы живали в Северной столице, а весной, посуху, отправлялись в усадьбу. Путники миновали каменные ворота, липовую аллею – и перед ними предстал дом в два этажа, из толстых бревен, верх деревянный, низ каменный. Поселились они в нижнем этаже. Там было прохладно. На диванах, покрытых кожей, тоже не согреться. Двойных рам нет, а занавески легкие, кисейные, так что от окон сильно дуло. Сообразительный Андрей сразу взялся за дело: заклеил окна промасленной бумагой, снаружи прибил дощечки.
– Весна ныне холодная. У нас это самое неважнецкое время, – оправдывалась осанистого вида хозяйка. На руках ее была маленькая девочка с большими шустрыми глазами, которые она не отводила от гостей.
– Как зовут шалунью? – спросил Григорий. – Аглая? Ишь какая! Вырастет – станет отменной красавицей.
Несколько дней они жили в Каменке. Уже зацветали яблони, вишни, жужжали пчелы. Молодые бегали взапуски по усадьбе, качались на качелях, музицировали. Подолгу выслушивали главу дома Александра Львовича – как не порадеть столичному гостеванию?
Потчевали неуемно! С утра до вечера стол заполнялся всяческой снедью. Украинский борщ, галушки, пирожки и булочки, томленая утка с клюквой, жаренья, соленья – грибы, капуста, яблочки… И что это были за яблочки! Современному человеку, покупающему «пластмассовые» фрукты без единой червоточинки, трудно представить те яблоки.
Впрочем, если кого-то интересует малороссийское застолье тех времен, то – откройте Николая Васильевича Гоголя, рожденного под Полтавой, а мы прислушаемся, о чем балакают столичные гости с разговорчивым хозяином…
– Кто ко мне постучится, – говорил он, – от всякого мне радость. Принять путника, соседа, случайного человека, принять радушно – мой долг. Приехал в этакую даль – значит, оказал честь… А с графом Александром Сергеевичем игрывали, бывало, мы и в картишки, и в биллиард… Как-то в Зимнем целую ночь играли…
Братья переглядывались: барин был забавен, словоохотлив, даже болтлив.
– А ежели какой гость посмеется над моим радушием, – хозяин словно догадывался об их мыслях, – так ему одно имя – свинья. У меня, правда, таких гостей никогда не бывало… Ох, какие же проказники были братья Орловы! И не передать! Раз был я в карауле возле Зимнего дворца… И что вы думаете? Вижу всех троих Орловых, и все… пьянехоньки! Без чувств. Один даже разлегся возле пруда, вот-вот свалится в воду. Велел я его поправить… А утром государыня спрашивает: «Каково попировали Орловы у Апраксина?» Я возьми да и скажи: уж так попировали, что чуть в воду не кувыркнулись… Потом отцу про то рассказал. Он рассердился: «Экой ты болтун, разве можно про такое государыне сказывать?» В котором то году было – определительно сказать не могу, только с той поры язык свой держу за зубами… Думаю, что было сие еще до Пугача.
– А расскажите про Емельку Пугачева, – попросил Павлуша.
– Ой, не к ночи будь помянут супостат! Тьфу ему! – вскинулась супруга. А хозяин без спешки вынул табакерку, сунул в нос табачку, несколько раз чихнул и принялся вспоминать казнь Пугачева.
– Привезли его в Москву. Мороз стоял страшенный! Посадили на Монетном дворе. Вся Москва в страхе жила. Опосля Крещения должны были казнь совершить, так не поверите, в лютый мороз народу собралось – ужас сколько! И отчего народ имеет к страшным зрелищам такое любопытство?
– Я бы обязательно посмотрел! – вклинился Григорий и пустился в рассуждения о необходимости казней.
– А я бы не стал, – заметил Воронихин.
Григорий говорил четко, правильно, «каши во рту не держал» и сидел за столом так, словно аршин проглотил: так его вышколили с детства. Лицо у него было открытое, взгляд прямой, смелый, но главное – всякому слову находил нужное применение. Павлуша – тот не столь разговорчив, чуть что – смущался, зато у него были славные эпистолярии. С дороги послал отцу уже три преподробнейших письма.
В один из дней в давыдовском имении появилась незнакомая дама лет сорока.
– Моя сестрица, – представил ее хозяин, – родственница капитана Лазарева, того самого, что совершил кругосветное путешествие. Она побывала, подумать только, у знаменитого Ниагарского водопада. Нина Ильинична, расскажете?
– Нет-нет, не теперь, – подняла она тонкую ручку с изящными пальчиками и обезоруживающе улыбнулась, – расскажу непременно, но не теперь.
Глаза у нее были редкого, почти сиреневого цвета, Григорий залюбовался.
Миновала неделя, но рассказ так и не случился, обстановка, по мнению Нины Ильиничны, была неподходящая – а путешественники стали собираться в дорогу: пора! При прощании многочисленные обитатели усадебного дома высыпали на крыльцо, к деревянным колоннам. Маленькая Аглая ревела, и ее ничто не могло успокоить; только когда Григорий взял ее на руки и подбросил в воздух, замерла и смолкла, уставившись в него глазами-пуговицами.
– Сторожко едьте, – напутствовал хозяин. – Бывает, что в лесах пошаливают грабители. На границе у вас верховых, стражников отправят назад, одни только слуги останутся.
– Семен! – крикнул Григорий своему слуге. – Слыхал? Будь готов.
Семен был сильный, ростом – как каланча, волосы подстрижены под горшок. Барчук говорил ему, что следует обстричь такие волосья, но Семен упорствовал и молчал. Тому была причина: на лбу у него были две шишки, два выроста, и он их скрывал. Григорий, заметив это, расхохотался: «Что это у тебя, Сенька? Мозги не вмещаются в черепе? Экие две великие шишки!»
– Тебе лишь бы над кем посмеяться, – заметил Павел, садясь в карету, приветливо улыбаясь и помахивая рукой хозяевам.
Разгорался ясный, можно сказать, почти летний день.
– Уф! Жарко! – Павел снял камзол, развязал шейный платок и достал французскую книгу.
– Ах так, тебе книжица дороже брата? – толкнул его в бок Григорий. – Не хочешь поболтать о забавных хозяевах?
– Почему забавных? Милые барин и сударыня, а маленькая Аглая – прелесть!
– Тут нет никаких сомнений: малютка – чудо! Но остальные…
Григорий пошарил в бауле и достал флейту.
И вот уже под нежную мелодию обоз въезжает в зеленую дубраву. Стучат копыта по твердой земле – цок, цок, цок… Могучие дубы отбрасывают густые тени. Один лист попал в открытое оконце кареты и оказался на ладони Поля:
– Какой красивый! Смотри, на что он похож?
– На брошку… – процедил брат.
– А по-моему… по-моему, это напоминает маленькую скрипку.
Гриша отложил флейту, взглянул:
– И в самом деле! Маленькая скрипка… или альт.
Лошади шли ходко, дорога смягчала стук колес. Глубже в лес она стала хуже: недавно прошел дождь. Колеса проваливались, лошади спотыкались.
Ох, дороги! Что же говорить о тех далеких временах, когда не знали асфальта и после приличного дождя колеи превращались в глубокие рытвины, ямы? Что и делать в долгой русской дороге, как не предаваться отстраненным мечтаниям?..
Уже смеркалось. Вдруг – трак! – сломалось колесо. Стали чинить. Донеслись какие-то звуки, похожие на нестройное пение, можно было разобрать слова: