Адель Алексеева – Золотой скарабей (страница 26)
В звуках песни почудилось что-то угрожающее. «Осетр», «рыбу ловить» – что это значит? Убить осетра? Григорий и Андрей не были трусливы, сколько потасовок с мальчишками выигрывали! Но тут – от незнакомых ли мест или из-за предупредительных слов Давыдова – внутри похолодело.
И прямо перед ними, в окне показалась мутная, расплывчатая физиономия. Григорий мигом выхватил пистолет, а Андрей сунул два пальца в рот и засвистел так, как только умел. И в этот свист вложил, быть может, он и волю: он более не раб!
Лошади понесли – и графский обоз миновал логово разбойников без дурных последствий…
Скоро – Вена
И снова – трак-трак-трак. Длинный строгановский обоз мчится на запад. Трак-трак-трак – крутятся колеса по ровной европейской земле.
Андрэ не расстается с альбомом, мечтает узреть прекрасную итальянскую архитектуру. За Павлушу он будет отвечать особо, но более потом, во Франции, а пока они приближаются к северной части Австро-Венгрии. В голове его – череда мыслей. То Мишель с какими-то предостережениями по поводу форейтора – которого? Едет ли он с ними или остался в столице… То грезит о Жилярди, о Риме…
Григорий Строганов мыслями в Швейцарии, где будет учиться физике, математике, химии (без нее нельзя в соляном производстве).
Сестра его Лиза что-то вяжет…
А Поль Строганов мечтает о великих французских философах, о любимом Руссо, представляя, как будет слушать лекции образованных умов Франции.
Но – увы! – часто, слишком часто предполагает человек одно, а жизнь поворачивает в иное направление. Еще не доехали до Швейцарии, как пылкий красавчик Павлуша на почтовой станции узнал, что начинается война России с Турцией. Мог ли он спокойно продолжать странствие, ежели родина перед битвой? Возгоревшись, он тут же написал письмо отцу. В самых сдержанных тонах описал свое желание, вернее, просьбу отпустить его на войну:
Жильбер, конечно, прочитал письмо и, потрясая большой взлохмаченной головой, не менее часа ругал юношу за легкомыслие: «Мы едем учиться свободе, демократии, а вы, Поль, как вы можете? У нас есть один путь. Вы будете в числе нескольких русских господ, которые повернут вашу несчастную Россию на путь прогресса!» В минувшем году Жильбер с Полем совершили путешествие на Урал, и Ромм пришел в ужас от общественных порядков России.
Воронихин не слушал красноречивого Жильбера, не придавал значения тому, что тот говорил, а зря…
Остановились в трактире около Вены. Беседовали у камина, перебирая события.
Не успели обосноваться, как Лизу обокрали. Ночью в окна по стеблям хмеля залезли жулики и украли драгоценности. Месье Ромм горячился:
– И как вы думаете, кем оказался тот мошенник? Представьте – помощником суконщика, представителем третьего сословия! Он оправдывался: мол, читал философов, а они писали, что люди должны быть равны и, значит… надо грабить богатых! Каков?
– Мошенником может быть любой, – рассуждал Григорий, – из третьего сословия, из бедняков и даже шляхтич. Только знатные особы не имеют на это права.
– Философы тоже не могут стать мошенниками, – негромко проговорил Павел. – Они создают учение о равенстве – ведь каждый человек рождается свободным и имеет право на равенство.
– На равенство? – усмехнулся Григорий. – Милый Поль! А отчего, скажи, один человек готов с утра до вечера слушать музыку, сочинять, а другой только пьет пиво?! Какое тут равенство?
– Но разве виноват человек, которому с детства не давали слушать музыку? Который не слыхал о твоей виолончели или флейте?
– Конечно, они не виноваты, и по-то-му, дорогой братец, надлежит нашему сословию – да, да, непременно – постепенно учить, распространять культуру среди простолюдинов. Это забота элиты!
– Но откуда взялась эта элита? Разве мы с тобой сделали что-нибудь, чтобы попасть в нее? Только наши предки!
– Да! И нам следует благодарить отцов, быть добродетельными и по мере сил распространять образование, культуру… Вспомни, что сказано в «Письмовнике»: «Добродетельный человек есть в рассуждении своего Отечества, подобно как луна в рассуждении ночи, – она, выходя из тьмы, дает сияние, коего б не было без ее заслуг». Слышишь? Мы – свет луны, дающий ночи простор!
Андрей молчал – хотя у него было более всего поводов для мыслей о свободе…
В гостинице, где они остановились, чувствовалась близость музыкальной Вены. Григория переполняло чувство правоты, он порывисто вскочил и схватил лежавшую в углу виолончель. Резко повернулся, хотел что-то сказать – и вдруг запнулся, не сдержав чувств, поскользнулся на паркете, виолончель выскочила из его рук и упала. Струны жалобно звякнули, Григорий, схватившись за голову, с ужасом увидел лопнувшие струны.
…На следующий день русский посол в Вене со своим семейством и его гости были приглашены в королевский дворец Хофбург. Ждали Моцарта! Братья с особым тщанием одевались: шейный платок, черный сюртук, изящная трость, модные туфли с серебряными пряжками. Андрэ не узнать: оказалось, что он может быть щеголеват и причесан у куафера.
Зала блистала позолотой, горели тысячи свечей. На маленьких диванах и креслицах расположились высокопоставленные господа, нарядные дамы. Братья Строгановы примолкли, оглядывая прекрасные, в блеклых тонах гобелены, дам с невиданными прическами – на головах у них высились сооружения, напоминавшие то корабль, то фантастическую птицу.
Здесь была и знаменитая Наталья Петровна, княгиня Голицына (будущий прототип пушкинской «пиковой дамы»), и ее дочь Софи. Суровая, властная, усатая старуха – и Сонечка, похожая на лепесток, упавший с засыхающего дерева. Наталья Петровна сидела прямо, в первых креслах, с открытой грудью, увешанной бриллиантами.
Павлуше понравилась Софи, но он старался не оборачиваться в ее сторону, хотя это ему давалось с трудом. Григорий не отводил глаз от дверей. Когда высокая дверь распахнулась – вбежал Моцарт! Буквально влетел. Ладный, невысокий, стремительный, он одним движением отбросил края камзола, откинул голову в белом парике, потом склонился к клавесину и медленно положил руки на клавиши.
Павел незаметно обернулся – и встретил взгляд Софи. Она была в маленьком белом парике, с жемчугом на шее, в серебристом платье с детским декольте. Глаза ее потупились.
Андрей не видел никого, кроме Моцарта, его рук, с первой же ноты он был захвачен музыкой. Это была ре-минорная «Соната-фантазия». Осторожно, крадучись, левая рука Моцарта поднималась ко второй, третьей октаве, звук все более набирал силу. Потом – тише, еще тише, пальцы остановились в задумчивости. Долгая пауза заставила замереть в непонятном предвкушении: что дальше? И вдруг – искрометное арпеджио, а следом такое душераздирающее анданте…
Робкое признание в звуках и снова аккорд – неожиданность! И опять медленно, сжимая сердце, потекла внешне незатейливая, но такая трогательная мелодия. И снова забрезжили звуки, напоминающие восход ленивого солнца. И опять – престо, истинно моцартовское престо! Постепенно звуки затихли, замедлились, как бы возвращаясь к истокам, к прошлому…
Зала зааплодировала, дамы встали, посылая Моцарту воздушные поцелуи, стуча веерами по спинкам кресел. Кричали: «Форо!»
Моцарт был еще весь во власти своей музыки, в глазах его блестела влага, однако губы уже растянулись в лучезарной улыбке; он кланялся, раскинув руки, словно обнимая всю залу, весь мир. Уже хотел удалиться, но тут его остановила княгиня Голицына и что-то сказала, показав на парик. Софи порозовела, ей было неловко за мать – разве смела она сделать замечание?
Княгиня Голицына была истинной представительницей дамского века. Тех далеких времен, когда дочерей выдавали замуж по сословному принципу, когда богатое состояние с чувством долга заменяло любовь, когда не разводились с мужьями, а разъезжались по разным домам, городам. Высокомерные аристократки говаривали: «Мы не разводимся с мужьями, мы их хороним». Наталья Петровна Голицына не любила своего князя – и все же сохранила видимость благополучия семьи, а воспитание всех четверых детей взяла в свои руки и сделала из них именно то, что задумала. Младшей была эта умненькая скромница Софи.
Власть Голицыной распространялась не только на семью, но и на всех, кто попадал в ее окружение. Даже здесь, в Вене, эта басовитая дама повелевала в русском посольстве. Сопровождаемая покорной дочерью и сыном, княгиня величественно покинула Хофбург. Сонечка молча шла рядом, очарованная музыкой, ночной Веной, ароматами цветущих деревьев и смутной мыслью о Поле Строганове.
Григорий, в ушах которого еще звучал Моцарт, появился во вчерашней гостинице – и что он увидел?! В углу, на полу, так же, как вчера, валялась его виолончель! Охваченный гневом, он закричал на Семена:
– Балда, ничтожество! О чем думают слуги в этом доме? Или у тебя шишки на лбу – признак не ума и смекалки, а только тупости?! Вон с глаз моих!