Адам Хлебов – Вне закона (страница 32)

— Плохо ты кончишь, вот что. Но только ты сам себя в эту пропасть тащишь.

— Походу, у тебя и вправду крыша съехала, баба Евдокия, как в деревне говорят.

— Может быть, я и вправду безумна? — она посмотрела сначала на меня, потом на Алису, будто интересуясь нашим мнением, но не дождавшись ответа, продолжила, указав пальцем в сторону деревни:

— Что же, может быть и так. Только я намного нормальнее тех, кто считает, что в шестьдесят нельзя вплетать в косы ленты. Они безумно глупы! В шестьдесят, когда бо́льшая часть жизни прожита, можно делать всё что угодно, лишь бы не во вред другим людям.

— Вот это по мне. Я тоже люблю делать всё, что душеньке угодно, — Рашпиль сел за стол. С его лица уже съехала его ехидная улыбочка.

— Нет, тебя это не касается. Ты так заигрался в пацанские игры, что ты больше не умеешь жить обычной, нормальной жизнью вне тюрьмы. И всё твоё нутро так и норовит попасть обратно.

— Значит, мы оба с тобой ненормальные, бабка. Одинаковые.

Он говорил это, пряча глаза. Невероятно. Казалось, что Рашпиль стыдился.

— Нет. Не одинаковые. Я делаю всё, что пожелаю, потому что я свободна и так решила, а ты из страха перед людьми и миром. Ты думаешь, что главное для человека — деньги, а я думаю, что совесть. Вот мы и делимся друг с другом тем, чего у нас в избытке.

Странная была эта шестидесятилетняя женщина. Она разговаривала с матёрым уголовником так, будто мать, справедливо спрашивающая со своего чада.

Рашпилю стало совсем невмоготу находиться в избе.

— Пойду, покурю, а то смотрю, что в хате не курят.

Он суетливо полез в карман, извлёк спички и сигареты и пробкой вылетел на крыльцо.

После ужина старуха распределила места для ночлега следующим образом:

— Ты поедешь с ней спать в сарай. Там есть лавки. Матрас, одеяла и подушки я вам выделю, а там уж как сами разберётесь, — обратилась она к урке.

Тот молча кивнул, не поднимая головы. Он вообще теперь весь вечер молчал, и это вполне устраивало всех присутствующих.

— Спасибо, бабушка, — поблагодарила Евдокию Алиса.

— Тебе постелю здесь в избе, в этой комнате на кровати.

Я посмотрел на койку с высокими перинами, стоявшую в углу у стены, рядом с окном.

На кровати, кроме перин, располагалась целая пирамида из подушек, уменьшающихся в размерах от основания к потолку.

Подушки, словно паутиной, были накрыты тонкими кружевными салфетками из белой бязи.

— На ней моя матушка отошла в мир иной, мёртвых не боишься? — старуха пытливо смотрела на меня.

— Надо бояться не мёртвых, а живых. Чего их бояться?

— Кто вас городских знает. Вот и хорошо, что не боишься. Ну, я пошла за постелью. Мы тут в деревне рано ложимся.

Она явно давала понять, что «банкет» окончен.

Вернувшись через пару минут с ворохом постельных принадлежностей и матрасом, Евдокия вручила всё это Рашпилю.

— В сарае не кури. Спалишь сарай — прокляну до конца дней, будешь болеть и воли тебе не видать. Бычки в баночку собирай, не разбрасывай.

Рашпиль кивнул и зло посмотрел на меня, мол, ну и местечко ты, Сантей, откопал для ночлега, но ничего не сказал.

Алиса пожелала нам спокойной ночи, а затем Рашпиль с девушкой направились к выходу.

— Ну что, внучок, как ты с ним связался? Небось тоже лёгких денег захотел? — спросила бабка, когда мои спутники скрылись за дверью.

— Выходит, что так. Только я с ним не по своей воле. Можно сказать, что, помогая ему, я отдаю долг.

— Нехорошие люди тебя принудили к этому.

— Вы и о них знаете? Бабушка, можно спросить?

— Валяй.

— Откуда вы всё это знаете?

— Что всё?

— Ну что он беглый зек, что Алиса ему не невеста, про нехороших людей. Вы сказали, что нас раньше ждали. Вы что, и вправду ясновидящая?

Евдокия засмеялась моему вопросу.

— Кто-кто? Ясновидящая? — она мотала головой из стороны в сторону, плечи её тряслись от смеха.

— Нет, ну я серьёзно. Что тут смешного?

Когда она успокоилась, объяснила:

— Менты про вас говорят, на ушах все стоят, я его по приметам сразу узнала.

— Ничего не понимаю, какие менты?

Ответ меня поразил как гром среди ясного неба.

— Да, Колька, племянник мой, участковым работает. Он рацию притащил и у меня оставил, говорит, чтобы мужики в опорнике не раздербанили и не пропили. Наши-то, деревенские, и не такое могут учудить.

— Радиостанцию? Милицейскую?

— Ну да. Телевизора и радио у меня в избе нет, вечерами скучно, вот я и наловчилась включать и слушать милицейскую волну.

— Ну-ка, погоди, — она отправилась во вторую комнату, которая служила спальней. Оттуда донеслось шипение радиоприёмника.

— Сейчас пока передач нет, — виновато сказала она, вернулась и села на табурет напротив.

— Обалдеть. И что? И про нас говорили?

— И про вас. Сначала, что сбежал опасный преступник, потом то, что трое, два парня и девушка устроили дебош в ресторане, избили официанта. По приметам точно ты, твой Рашпиль и его баба.

Вот оно что, значит, на вокзале транспортная милиция не зря вынюхивала и про троих расспрашивала.

Студент пришёлся как нельзя кстати. Но как объяснить, что она нас ждала?

— Вы сказали, что ждали нас раньше.

— А сон я видела, вещий. У меня все сны вещие, всегда сбываются с самого детства. Снятся, правда, редко. Может по году и даже по два ничего не сниться. Но если вижу сон, всё сбывается капелька в капельку.

— И вы прям нас во сне видели?

— Нет, просто во сне ви́дение мне было, что гости меня посетят. Троица. Только не ангелы, как на иконе, а две белых души и одна тёмная.

Я не очень верю в вещие сны, но её слова звучали убедительно. Старуха чем дальше, тем больше казалась вполне здравомыслящей, а ленточки в волосах просто причудой.

— А как вы поняли, что они не жених и невеста?

— Да очень просто. Они всё время в разные стороны смотрят. Нет между ними искры. Этот, так вообще её за человека не считает. Она для него то мебель, то отмычка для замков. Мир-то для него заперт. Вот он её и использует. А ещё скажу я тебе, он её совсем не топчет. Девка-то больно красивая. Если бы он был женихом, то она бы не смотрела на тебя голодными глазами.

— На меня? — я вытаращил глаза от удивления.

— Слепые вы всегда, мужики. Ничего в жизни толком не видите.

В комнате снова затрещала радиостанция, и из динамика донеслись обрывки переговоров. Два мужских голоса.

— Четвёртый, четвёртый, приём!

Второй отвечал неразборчиво.