Адам Хлебов – День Советского Сурка (страница 38)
Наташа стоит у кухни и болтает с поварами. Ну, вдруг у неё две смены подряд, а не то, что я думаю.
Мы ждём некоторое время.
Николай не выдерживает, приподнимается, машет рукой, кричит громко, на весь зал:
— Товарищ официант! Можно вас?
Марина пытается его одёрнуть, кладёт руку ему на локоть, но он отмахивается.
— Девушка, вас долго ждать?
Официантка медленно поворачивает голову.
— Можно вас⁈ Мы опаздываем!
Наташа цокает и одновременно закатывает глаза.
Читаю у неё по губам расхожую армейскую фразу: «Можно Машку за ляжку…»
Но вслух она громко сообщает:
— Щас иду.
Все события повторяются…
Набираюсь мужества и раскладываю газету.
Так, какой сегодня день?
Опускаю взгляд и смотрю на лицевую страницу, ищу взглядом дату. И застываю.
Вверху, под названием газеты, чёрным по белому отпечатано:
«26 июля 1987 года, воскресенье».
Сейчас она подойдёт к моему столику…
— Здравствуйте, молодой человек, — она смотрит на меня чуть прищурившись, будто пытаясь вспомнить. — На завтрак у нас яйцо с красной икрой, бутерброд, чай или кофе.
Делаю последнюю попытку доказать себе, что все мои опасения, что события повторяются, напрасны.
— Привет, Наташ, прости, вчера не смог вовремя подойти. Опоздал. Когда пришёл, тебя уже не было.
Она молчит, потом повторяет вопрос:
— На завтрак у нас яйцо с красной икрой, бутерброд, чай или кофе.
— Да хорошо, бутерброд, яйцо и чай.
Она кивает, записывает в блокнот.
Марина разглядывает меня с интересом. Сейчас Наташа подойдёт к их столику, Николай затребует яичницы, она пошлёт его на хрен.
Николай повторяет свой вчерашний вопрос:
— Что у нас на завтрак? — напускает на себя важность. — Мне омлет из трёх яиц с ветчиной, хлеба, кофе. Кстати, что у вас на десерт?
И получает точно такой же ответ:
— На десерт у нас свежий воздух. А на завтрак — яйцо, бутерброд, чай или кофе.
Пока Николай соображает,
Марина вежливо интересуется:
— А у вас есть меню?
Официантка переминается с ноги на ногу, потом кончиком ручки показывает на стену над стойкой, где висит скромный листок с перечнем блюд на завтрак.
— Но там всё то же самое, что я вам перечислила, — безразлично бросает она.
Марина спокойно кивает:
— Тогда мне яйцо, бутерброд и чай.
Сейчас этот идиот будет кричать из себя начальника, а Наталья станет его тонко троллить.
— Минуточку! — рявкает он. — А вы знаете, кто я такой?
Наташа пожимает плечами и опускает блокнот.
А чуть позже в ресторан войдёт мужик, у которого разбились две бутылки коньяка.
Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на вход в ресторан. Жду.
Вчера он вошёл именно в этот момент — когда Наташа только отошла от столика Николая.
И мужик действительно заходит.
Нет, может, я всё же в психушке? Так не бывает! Я же не мог оказаться в повторяющемся дне?
Это что, «День советского сурка»?
Ёмаё!
Можно ли это всё изменить?
Смотрю на Марину, в голове вчерашняя фраза, которая меня так соблазнила: «будет всё-всё».
— Глаза не сломайте, — вдруг слышу комментарий подошедшей официантки, раскладывающей на моём столе завтрак.
Вот это да! Неужели она меня приревновала? Не может быть.
Но на всякий случай делаю комплимент Наташе.
— Наташ, знаете, она мне совсем не нравится, вы намного красивее и привлекательнее.
Мой взгляд непроизвольно скользит по её фигуре. Она всё ещё очень даже ничего. Как в моём прошлом времени говорили — милфа, кровь с молоком.
Высокая грудь, талия, приятные бёдра, под юбкой угадываются линии трусиков.
Эх, нужно было вчера идти в ресторан к Наташе, а не бегать за этой лживой комсомолкой-спортсменкой-красавицей с загорелыми ногами.
— А это, наверно, уже второй день приходят?
— Нет, вчера их не было, они скорее всего в ночь заехали.
Сердце начинает бешено биться. Так, приехали. Последний вопрос.
— Наташ, а какое сегодня…число — осторожно спрашиваю я, в надежде услышать, что сегодня 27 июля.
— Как какое? Двадцать шестое, воскресенье. Сегодня вечером у нас банкет.
Сказать, что я в шоке, — ничего не сказать. Я испытываю сильнейшее душевное волнение, почти страх.
Ёрш твою меть. Мало того, что я попал в прошлое, так ещё и день повторяется. Вчера было двадцать шестое. Сегодня — двадцать шестое. Опять.
— Вы не ошибаетесь? Разве двадцать шестое было не вчера?