Адам Хлебов – День Советского Сурка (страница 39)

Она с беспокойством смотрит на меня. Чтобы успокоить её, тороплюсь объяснить.

— Видимо, я выпил вчера лишнего, видимо.

— Нельзя много пить, это до добра не доведёт.

Киваю ей в ответ.

Она хочет уйти, но я её останавливаю:

— Подождите, пожалуйста, тут такое дело: я денег не взял, возьми мою карту гостя, я сейчас поем, потом сбегаю наверх принесу и рассчитаюсь.

Она пару секунд смотрит на меня, будто что-то вспоминает, но затем молча убирает карту гостя в карман фартука, кивает, уходит на кухню.

Кусок хлеба в горле не лезет. Заставляю себя съесть яйцо, прожевать половину бутерброда, остывший и невкусный чай выпиваю залпом.

Если события дня и вправду повторятся, то, когда я встречу Ивана Шатова у метро, мне опять наваляют те качки.

Закончив с едой, встаю, проходя мимо столика этой лгуньи, киваю Николаю и на ходу обращаюсь к Марине:

— Марина, ничего не планируйте на вечер, не забудьте, вы мне обещали танец!

Она провожает меня непонимающим взором, а Николай в сердцах бросает салфетку в свою тарелку, обращает к ней свой тяжёлый взгляд к Марине.

Похоже, он неровно дышит, и это очень тяготит её.

Выхожу из ресторана в вестибюль и, не поднимаясь наверх в номер, устремляюсь к стойке администратора, оставляю ключ и направляюсь к выходу.

На улице — всё та же Москва 1987 года, Олимпийский мишка на фасаде гостиницы «Юность», пешеходы, снующие по тротуару ранним утром.

Дохожу до метро, озираясь по сторонам.

Ни Шатова, ни качков нигде не видно. От этого мне становится немного легче.

Может, всё же я ошибся и вчера было двадцать пятое июля? Такое вполне может быть, тем более водка и эти перемещения в прошлое могли вызвать спутанность сознания.

А всё это — дежурная, мужик с деньгами и коньяком, скандал в ресторане — форма дежавю, вызванная вчерашней плохой водкой?

Но мои надежды испаряются в момент, когда я вижу, как Шатов выходит из метро.

Странно, что нигде не видно качков.

Я жду некоторое время, а потом Иван меня замечает. Он улыбается, машет рукой, идёт мне навстречу, но ему преграждают дорогу те два урода.

Они тут же цепляются к нему за «неправильный» прикид.

Прохожие подливают масла в огонь:

— Ишь, разоделся как клоун! — бросает старуха в платке, не скрывая презрения. — Запустил себя, ходит как лахудра!

Мужчина в пиджаке, с портфелем, оборачивается, бросает коротко:

— Не понятно — парень или девка. Отрастил космы, ума нет.

Качок с толстой шеей хватает Шатова за жилетку, тянет на себя.

— Снимай эту дрянь, понял? Пока я тебе голову не открутил.

Второй качок ухмыляется.

— А это что за патлы? Ты баба, что ли? Сейчас отведу в парикмахерскую, обреют наголо, как новобранца. Будешь знать, как прикидываться непонятно кем.

Шатов бросает взгляд в мою сторону. В глазах — мольба о помощи. Он просит, чтобы я вмешался.

Качок бьёт его под дых. Шатов складывается пополам, хрипит, хватается за живот.

Старуха в платке цокает:

— Так его, так! А то распустили молодёжь, ходят как чучела!

— Э, ну хорош! — вырывается у меня.

Коренастый качок, что пониже, оборачивается, смотрит на меня, сужает глаза.

— Тебе-то что? Иди куда шёл.

— Отстаньте от него.

Качки переглядываются. Потом лысый ухмыляется, и они оба разворачиваются ко мне.

— Ну, давай, вали, заступник, — говорит он, толкая меня в плечо.

Я делаю вид, что отступаю, немного разворачиваюсь, но тут же пытаюсь засадить лысому в челюсть.

Тот легко уклоняется от моего удара и сбивает меня с ног. Сжимаю голову руками, подгибаю колени. Они больно пинают ногами — по рукам, по бокам, по спине.

Я краем глаза замечаю, как Шатов сваливает в сторону метро.

Вот говноед!

Где-то рядом слышен старушечий голос:

— Милиция! Милиция!

Это кричит та самая старуха, которая обозвала Шатова лахудрой.

Мы едем в вагоне метро. Я притрагиваюсь к губе. Она разбита. Висок и щека поцарапаны и саднят.

Шатов несёт свою чушь про рок-музыку, но я его не слушаю.

Я замечаю Беллу. Она стоит у двери, держится за поручень. Утирает слёзы платком.

Через пару часов я делаю самый неудачный в жизни заход в надежде перепихнуться с ней по-быстрому в мастерской её деда на Арбате.

Она замечает, что я её разглядываю, чувствую себя неловко и тут же отворачиваюсь.

Не моё дело, что у неё там стряслось. Когда я оказался у неё в мастерской, она уже была в порядке, а значит, в моём вмешательстве нет необходимости.

Отворачиваюсь, смотрю в окно, в чёрный тоннель.

Это что же получается? Я обречён на бесконечный повтор 26 июля? Сдаваться я не собираюсь.

Наверняка есть выход. Есть ключ, надо его найти, чтобы вырваться из этой петли времени. Когда мы выходим из вагона, я спрашиваю Ивана:

— Шатов, расскажи мне, где ты вчера был?

Глава 13

С хрена ли тридцать пять?

К моему удивлению, Шатов вдруг замыкается, мрачнеет и опускает голову:

— Да нигде я не был, а что?

— Ничего. Ты на вопрос не ответил.

— Ответил.

Он не смотрит в мою сторону.

Так, а это что ещё за херня?