Адам Базарский – Максимальный предел (страница 3)

Он знает их всех по именам. Это его личное правило: если учишь людей выживать, ты должен знать, кого именно учишь.

Дождь усиливается. Через двадцать минут — обед. Потом — тактическая медицина. А после — главное упражнение: эвакуация раненого под огнем условного противника. Роль раненого по плану отводилась ему. Он любил эту роль. Можно лежать с закрытыми глазами и слушать, как курсанты пыхтят, таская носилки.

В четырнадцать ноль-ноль началась эвакуация.

Макс лег на землю в двадцати метрах от взлетно-посадочной площадки. Легенда учений: осколочное ранение ноги, проникающее ранение грудной клетки, сознание спутанное. Он закрыл глаза. Звук двигателей изменился. Конвертоплан S-37 «Мангуст» заходил на посадку. Винты развернулись в вертикальное положение, гул стал ниже. Аппарель опустилась.

Двое выбежали наружу.

Первый — Маркус Дейн, штатный медбрат. Коренастый, с руками, как две кувалды, и лицом человека, который не высыпается с тех пор, как поступил на службу. Второй — пилот. Макс заметил только силуэт: невысокая, женская фигура, светлые волосы под летным шлемом.

— Давай носилки!

Они развернули конструкцию, зафиксировали Макса. Щелчки карабинов — быстро, сноровисто. Маркус взялся за ножной конец, пилот — за головной.

— На счет три! Раз! Два! Три!

Маркус рванул вверх на долю секунды раньше. Носилки качнулись. Тело Макса сместилось на несколько сантиметров. Его лицо проехалось по гладкой ткани летных брюк пилота и остановилось, упершись в округлую мягкость.

В женскую ягодицу.

Макс зажмурился. Он чувствовал тепло тела сквозь тонкую ткань. Пилот недавно пила кофе. Ситуация вышла за пределы учебного плана примерно на световые годы.

Пилот издала сдавленный звук. Сначала — на грани удивления. Потом звук сорвался в откровенный смех. Она смеялась, сотрясаясь от хохота, и носилки тряслись вместе с ней.

Маркус, осознав причину, фыркнул, а потом издал басовитый раскатистый хохот. И Макс, все еще прижатый лицом к ягодице пилота, засмеялся тоже.

— Прошу прощения! — выговорила пилот сквозь смех, когда они загрузили носилки в отсек. — Прошу прощения, инструктор!

Маркус утирал слезы рукавом. Макс открыл глаза и сел, расстегивая ремни.

Теперь он мог ее разглядеть.

На вид — девятнадцать, может, двадцать. Серо-зеленые глаза — редкий оттенок, как у воды в пасмурный день над Северным морем. Тонкий нос, чуть вздернутый кверху. Нижняя губа полнее верхней, на подбородке — едва заметная ямочка. Волосы пепельно-светлые, почти серебряные, выбились из-под шлема и прилипли ко лбу. Она смеялась, и глаза сузились в щелочки, а на щеках проступил румянец.

— Я категорически не виновата! — заявила она, поднимая руки. — Это Маркус! Он ноги первыми поднял и толкнул носилки вперед! Третий закон Ньютона: действие равно противодействию. Я жертва классической механики.

— Я?! — поперхнулся Маркус. — Ты за головной конец отвечала! Ты должна была подать команду!

— Команду подает старший по погрузке! А старший — ты! Ты медбрат, это твоя процедура! Моя задача — доставить борт. В протоколе я — ассистент. Ассистент не командует!

— Но синхронизация...

— Ты поднял свой конец раньше! Любой разумный человек, почувствовав, что носилки пошли вверх, продолжит подъем, а не будет стоять столбом! Это базовый моторный рефлекс!

Макс поднял ладонь.

— Прямо с козырей зашла. Ваше имя пилот.

Пилот все еще улыбалась — широко, открыто.

— Оливия Элизабет Роуз, сэр. Прикомандирована к базе «Отаго» на испытательный трехмесячный срок. Переведена из учебного центра в ОАЭ.

— Британия, полагаю?

— Так точно. Суррей. Гилдфорд, если быть географически точной. Это примерно в сорока пяти минутах езды от Лондона, если поездом с вокзала Ватерлоо.

— Я знаю, где Гилдфорд.

— Простите, сэр. Привычка уточнять. Отец работал в логистике, мать — картограф. В нашей семье координаты — это форма вежливости.

Макс разглядывал ее. Вся ее карьера зависела от того, как она покажет себя на этой базе, — а она только что въехала задом в лицо инструктору и хохочет над этим. Это требовало либо исключительной глупости, либо исключительной внутренней свободы.

— Только британка на моей памяти могла бы с таким достоинством выйти из ситуации, в которой ее ягодица стала точкой тактильного контакта с лицом старшего по званию.

Оливия моргнула. Пауза — крошечная, но достаточная для контратаки.

— Сэр, позвольте заметить: это была левая ягодица. С анатомической точки зрения — субдоминантная сторона. Менее компрометирующая.

— Менее компрометирующая?

— Именно. Правая ягодица — сторона доминантная. Касание к ней могло бы быть истолковано как фамильярность. Левая — пассивная. Это просто стечение обстоятельств, форс-мажор. Любой офицер британской армии подтвердит. Левая сторона тела традиционно считается менее формальной. Если вы стоите в строю, то отдаете честь правой рукой. Левая остается в покое. Логика та же.

Макс смотрел на нее в упор. Она выдержала взгляд — не отводя глаз, но и не нагло, с той непринужденностью, которая выдает человека, привыкшего к диалогу на равных. Он рассмеялся. Громко, в голос, впервые за долгое время.

— Хорошо, пилот Роуз. Я прощу этот инцидент при одном условии.

— Сэр?

— Сегодня, восемнадцать ноль-ноль. Офицерская столовая. Кофе.

Она склонила голову к плечу.

— Это дисциплинарное взыскание под прикрытием, сэр?

— Это просьба человека, который только что познакомился с вашей левой ягодицей ближе, чем того требовала учебная программа.

— Резонно. Но должна предупредить: мои стандарты кофе высоки. Бабушка варила его настолько крепким, что чайная ложка стояла в чашке вертикально без опоры. Это не художественное преувеличение. Ложка. Вертикально. Физический факт.

— Я учту.

— И если кофе в офицерской столовой окажется подкрашенной водой с намеком на аромат, вам придется предоставить мне второй шанс. В городе. Где варят настоящий эспрессо.

— Договорились.

Маркус, наблюдавший за ними с выражением человека, видящего крушение поезда, попятился к выходу.

— Я пойду, сэр. Меня здесь не было. Я ничего не видел. Если кто-то спросит, я в медицинском модуле. Вскрываю манекены. Один. В полной тишине.

Он вышел. Дверь захлопнулась. Дождь барабанил по обшивке конвертоплана. Оливия сняла шлем окончательно и встряхнула волосами. Они рассыпались по плечам, мокрые на концах, в тусклом свете показались почти белыми.

— Я действительно не виновата, — сказала она без смеха. — Маркус поторопился. Я просто не успела синхронизироваться. Инерция сделала все остальное.

— Я видел. Я лежал с открытыми глазами.

— И вы все равно просите кофе.

— Я прошу кофе, потому что хочу провести время с человеком, который, оказавшись в идиотской ситуации, не провалился под землю, а засмеялся во весь голос.

— А вы умеете смеяться над собой?

— Учусь.

Она посмотрела на него — пристально, оценивающе, без кокетства. Так смотрят на приборную панель перед взлетом.

— Хорошо, инструктор Макс. Я выпью с вами кофе. Но предупреждаю: я британка до мозга костей. Это значит, что я буду критиковать качество напитка, погоду, планировку вашего полигона и, скорее всего, вашу манеру отдавать команды. У нас это способ выражения симпатии.

— Я переживу.

Она улыбнулась — широко, открыто, с морщинками в уголках глаз.

— Тогда до восемнадцати ноль-ноль, сэр.

— До восемнадцати ноль-ноль, пилот Роуз.

Она ушла в кабину пилотов. Макс остался один. Дождь продолжал барабанить по крыше. Он сидел на носилках и смотрел на дверь, за которой скрылась Оливия Элизабет Роуз, девятнадцатилетняя британка из Гилдфорда, которая только что перевернула его представление о том, как может пройти обычный учебный день.

Кофе в офицерской столовой действительно оказался отвратительным. Оливия сделала глоток и изрекла: