Адам Базарский – Максимальный предел (страница 4)

— Это вкус разочарования. Если бы разочарование можно было дистиллировать и продавать в автоматах, оно продавалось бы именно здесь.

— Я знаю место в городе, — сказал Макс. — Завтра.

— Второй шанс. Заслужили. Помните про ложку?

— Помню. Ложка стоит вертикально.

— Вертикально. Без опоры. До сих пор не понимаю, как бабушка это делала. Подозреваю, что она добавляла в кофе цемент.

Они встретились на следующий день. Кофе был хорош. Разговор — еще лучше. Через неделю они встретились снова. Через три месяца они уже не представляли жизни друг без друга, а через полгода стояли в муниципалитете Данидина под ледяным ветром с Антарктики. Оливия была в белом платье, которое прислала мать, Макс — в парадной форме «Небулы». Оба продрогли до костей за те двадцать минут, что длилась церемония, но когда они вышли на крыльцо, Оливия сказала: «Освежающий бриз, правда?» Макс ответил: «Это чертов ураган. У меня зуб на зуб не попадает». Она рассмеялась и взяла его под руку. Так и пошли — в кафе через дорогу, греться и строить планы.

Маркус Дейн был свидетелем. На маленьком ужине после церемонии он встал с бокалом и произнес:

— Я хочу сказать тост за Оливию и Макса. Единственную пару, чьи отношения начались с того, что он уткнулся лицом в ее зад. Это новый стандарт романтики. Корпорации «Небула» стоит запатентовать этот метод и внести его в учебное пособие. Раздел: «Нетрадиционные способы установления межличностных контактов в полевых условиях».

Гости смеялись. Оливия сияла. Макс чувствовал, как тепло разливается по телу.

Год спустя родилась дочь. Оливия настояла, чтобы роды принимала акушерка Мэри, пожилая шотландка с тремя тысячами младенцев за плечами, которая, по слухам, определяла пол ребенка по тому, как мать чихает. Макс стоял рядом, держал жену за руку и думал, что он, учивший других выживать в бою, совершенно не готов к происходящему в этой палате. Дочь закричала. Оливия, мокрая от пота, улыбнулась и сказала: «Ну вот. Еще один человек, который будет критиковать мой кофе».

Еще через два года — сын.

Потом пришел перевод в Дубай. «Небула» расширяла аналитический отдел корпорация росла, рынки усложнялись, и кто-то наверху решил что люди с полевым опытом должны обрабатывать данные, потому что цифры без контекста врут чаще, чем с контекстом. Макс прошел переподготовку — полгода вечерних курсов по финансовому анализу, сертификация, экзамен с третьей попытки. Оливия сказала: «Третья попытка — это стиль. Сразу сдать — скучно. А так есть что вспомнить». Он не спорил.

Дубай встретил их жарой. Макс вышел из аэропорта в июле впервые ступил на землю Аравийского полуострова. Сделал три шага и остановился. Воздух был плотным, как вата, пропитанная кипятком. Пот выступил мгновенно.

— Я сейчас растаю, — сообщил он Оливии. — От меня останется лужа в костюме. И лужа будет жаловаться на погоду.

Оливия, державшая на руках годовалого сына и второго ребенка огляделась:

— Не драматизируй. Это просто теплый день. В Дели сейчас еще хуже.

— дорогая мы не в Дели!

— Значит, тебе повезло. Пойдем, я хочу найти кофе. Настоящий. В этой стране должны уметь варить кофе они его изобрели, в конце концов.

Кофе в Дубае оказался отличным. Оливия нашла маленькую кофейню в районе Аль-Фахиди, где зерна обжаривали при посетителях, и сказала: «Вот. Ради этого стоило переезжать». Макс не спорил.

Теперь, много лет спустя, он сидел в кресле на девяносто шестом этаже «Азимут-Тауэр» и смотрел на город, когда-то казавшийся адским котлом, а теперь ставший домом.

Дубай вырос из песка и моря. В 1833 году шейх Мактум ибн Бути привел около восьмисот человек из Абу-Даби — бедуинов, рыбаков, ловцов жемчуга. Они построили глинобитные дома на берегу бухты Хор-Дубай. Откуда взялось само слово вопрос, на который спорят до сих пор: одни говорят от названия рынка, другие от слова «саранча», третьи от глагола «ползти», описывавшего движение воды в бухте во время отлива. Истина затерялась в веках.

Макс и Оливия жили в районе Dubai Hills Estate таунхаус с общим садом, бассейном и видом на Бурдж-Халифу. Квартира была просторной: четыре спальни, гостиная с панорамными окнами, кухня с техникой, которой Оливия почти не пользовалась, потому что готовить так и не научилась. За пятнадцать лет ее кулинарный репертуар расширился с омлета до омлета с сыром и омлета с помидорами. Все остальное готовил Макс. Она говорила: «Я англичанка, дорогой. Моя нация изобрела тостер. Этого достаточно». Он не спорил.

Дети. Старшая дочь, тринадцать характером в отца: аналитический склад ума, любовь к цифрам. Средний сын бредил авиацией, мог отличить двигатель «Роллс-Ройс» от «Дженерал Электрик» по звуку. Третий сын, тихий, погруженный в книги и одиночные прогулки. Младшая дочь, существо, состоящее из хаоса, смеха и требований немедленного внимания.

Оливия больше не летала на боевых заданиях. Она перевелась в инструкторский состав учебного центра «Небулы» в Дубае и теперь учила курсантов на симуляторах. График предсказуемый, риск нулевой. «Я достаточно налеталась, — говорила она. — Теперь пусть молодые учатся, а я буду стоять за спиной и говорить: "это не та кнопка"».

Вечерами они встречались дома. Макс готовил ужин пасту, стейки, рыбу на гриле. Оливия сидела на балконе с чашкой «Эрл Грей» и рассказывала истории из летной школы:

— Сегодня один курсант перепутал рычаг тангажа с рычагом шасси. На симуляторе, Макс! Там все подписано, стрелочки нарисованы. Он все равно перепутал. Конвертоплан вошел в пике, шасси выехали, сирена орет, он кричит, а я стою и думаю: «Вот ради этого я переехала в Дубай».

— И что ты сделала?

— Ничего. Ждала. Он сам исправил через семнадцать секунд. Я чуть не поседела. Но парень справился.

— Суровый метод.

— Британский. Мы не вмешиваемся. Мы ждем, пока империя рухнет, и потом комментируем.

Он смеялся. Она допивала чай. Дети кричали из комнат. Кондиционер гудел. За окном мигала Бурдж-Халифа. И все это шум, жара, небоскребы, песок, море, дети, чай было жизнью, не симуляцией.

Макс открыл глаза. Солнце клонилось к закату, небоскребы зажигали первые огни. Токийская сессия закрылась, коррекция составила полтора процента. На столе стояла кружка с остывшим кофе.

— Альба, — позвал он.

— Слушаю, аналитик Макс.

— Какова вероятность, что я успею заехать в супермаркет за молоком, не опоздав к ужину?

Микроскопическая пауза.

— Если покинете офис в течение семи минут — девяносто четыре процента. Если задержитесь на пятнадцать — шестьдесят один. Супермаркет «Спиннис» закрывается в семнадцать тридцать. После этого молоко только на заправке, что увеличит время на восемь минут.

— А если я забуду молоко?

— Тогда, согласно статистике одиннадцати предыдущих инцидентов за два года, ваша супруга с вероятностью восемьдесят семь процентов скажет: «Макс, мы живем в Дубае, здесь доставка работает круглосуточно, почему ты не заказал молоко с доставкой». Вероятность иронического «дорогой» — девяносто два процента.

Макс рассмеялся и встал.

— Ты сегодня особенно язвительна.

— У меня нет эмоций. У меня есть статистика.

— Это была шутка.

— Я в курсе. Я подыграла с задержкой в ноль-четыре секунды. Программисты называют это «эмпатический буфер».

Он выключил терминал, взял льняной пиджак и вышел в коридор. Стеклянный лифт понес его вниз. На пятьдесят пятом зашли два молодых аналитика, обсуждавших расхождение данных по бразильскому филиалу. Макс молча стоял у задней стенки и смотрел на табло. Через полчаса он будет дома. Оливия встретит его с чашкой чая и скажет что-нибудь ироничное про пробки, жару, про то, что младшая дочь нарисовала на стене маркером, и теперь стена напоминает абстрактный экспрессионизм.

И он улыбнется. Потому что пятнадцать лет назад, в дождливом сентябре на краю полигона, он уткнулся лицом в чужой зад, и это было началом всего. Лучшего, что с ним произошло.

Глава 3. Полигон

Макс вышел из лифта на подземном паркинге «Азимут-Тауэр» ровно в семнадцать двенадцать. Автоматика считала его лицо на подходе, и дверь мягко отщелкнулась, приветствуя подсветкой салона. Он сел за руль, бросил пиджак на пассажирское сиденье и несколько секунд сидел, прикрыв глаза. Гул серверов все еще стоял в ушах низкий, ровный. «Альба» продолжала думать где-то над головой, даже сейчас, когда он физически покинул здание. Тысячи процессоров перемалывали сводки, прогнозы, риски. Он отключился от интерфейса, но знал: если достать планшет и нажать значок, она ответит: «Добрый вечер, аналитик Макс. На парковке тридцать четыре градуса. Рекомендую включить кондиционер». Он не достал планшет. Завел двигатель.

Выезд вел через тоннель в известняке под деловым кварталом. Макс миновал два КПП, кивнул охраннику — пожилому пакистанцу, знавшему всех арендаторов, — и вырулил на поверхность. Солнце ударило в лобовое стекло. Сорок семь градусов, влажность семьдесят четыре процента. Обычный августовский вечер.

Шоссе шейха Мохаммеда бин Зайда текло в пять рядов. Вечерний час пик в Дубае не был похож на Лондон или Токио без клаксонов, без истерики. Люди сидели в кондиционированных машинах и ждали. Макс вклинился в левый ряд и поехал в сторону Dubai Hills Estate.

В зеркале заднего вида мелькали небоскребы, «Азимут-Тауэр» уходила вверх, теряясь в мареве. Он вспомнил, как шесть лет назад впервые поднялся на девяносто шестой этаж. Перевод из полевого корпуса в аналитику казался ссылкой он, инструктор, пятнадцать лет гонявший курсантов по полигонам, должен сидеть и читать отчеты искусственного интеллекта. Унизительно. Оливия тогда сказала: «Унизительно — это когда ты в тридцать пять не можешь найти работу. А когда тебя переводят в головной офис с повышением зарплаты, это карьерный рост». Он почувствовал разницу. И теперь, спустя годы, уже не представлял жизни без «Альбы», без сводок, без утреннего кофе с видом на Залив. Привык, как врастает в тело старый шрам.