Адам Базарский – Максимальный предел (страница 5)

Съезд с шоссе вел в комплекс таунхаусов с общим садом и видом на Бурдж-Халифу, которая по вечерам загоралась, как гигантский факел. Макс припарковался у подъезда, заглушил двигатель и минуту сидел в тишине. Это был ритуал короткая пауза между миром, где все подчиняется алгоритмам, и миром, где не подчиняется ничто.

Он открыл дверь. Пахнуло жареным луком, базиликом, детским кремом и чем-то сладким. И еще сыростью и мочой из гостиной. Диван. Опять.

— Я дома, — сказал он в пустоту коридора.

Ответом был грохот и голос Оливии:

— Макс! Забери младшего! Он сидит на полу и ест кошачий корм!

— У нас нет кота. Откуда корм

— Это не меняет факта!

Кухня стала эпицентром еще с рождением второго ребенка, а с третьим и четвертым закрепилась окончательно. Все маршруты в доме сходились здесь, как магистрали к развязке. Кухня была большой двенадцать квадратных метров, островок, техника из нержавейки и даже при четверых детях даже футбольное поле показалось бы тесным.

Оливия стояла у разделочного стола. Ей было тридцать четыре. После четвертых родов тело стало мягче, бедра шире. Она носила домашние хлопковые брюки и футболку с пятном от соуса под левым плечом пятно появилось три дня назад и пережило две стирки. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, прилипшие к потному лбу. Она резала лук ровными полукольцами, нож двигался в ее пальцах так же точно, как когда-то штурвал конвертоплана. Лук, морковь, цукини, зелень все превращалось в аккуратные горки. Оливия готовила с тем же лицом, с каким сажала «Мангуст» в пыльную бурю: сосредоточенный взгляд, плотно сжатые губы.

Оливия обернулась. Янтарные глаза встретились с его светло-серыми. Он знал этот взгляд — так она смотрела, когда на симуляторе отказывал двигатель и нужно было за секунды принять решение. Только сейчас под угрозой был ужин и ее рассудок.

— Ты вовремя, — сказала она с усталостью и легкой угрозой. — Возьми младшего. Он доел корм и теперь хочет пить.

— У нас нет кота.

— Корм остался от прежних жильцов. Стоял в кладовке три года, просрочен. Но его это не смутило.

Макс поднял сына на руки. Мальчик был теплым, мягким, пах детским шампунем и — да, рыбой.

— Зачем ты это съел?

— Оно хрустело. Я пить хочу.

— Отлично— усмехнулся Макс. — Хрустящее вызывает жажду.

Он налил воды в кружку-непроливайку и поставил мальчика на пол. Тот немедленно побежал к дивану. Макс проводил его взглядом и мысленно поставил галочку: «Диван — зона риска».

Оливия высыпала овощи в сковороду. Масло зашипело, по кухне поплыл запах жареного лука, пробиваясь даже сквозь аромат детской присыпки. Она помешивала лопаткой, и Макс видел, как напряжены ее плечи, как она прикусывает нижнюю губу привычка со времен плохой погоды на посадке.

Оливия на секунду закрыла глаза. Макс видел, как она считает про себя, успокаивая дыхание. Потом открыла глаза и продолжила мешать.

— Это нормально. У детей в этом возрасте...

— Оливия, у нас не было собаки. Ты выросла в Суррее, в доме без животных.

— Значит, я читала об этом в книге. Какая разница?

Он знал эту ее манеру — сочинять на ходу маленькие небылицы, когда реальность становится невыносимой. Способ психологической защиты. Вместо того чтобы закричать, она придумывала историю.

Соус, взорвавшийся на стене, имел свою историю. Оливия готовила его по рецепту бабушки, которую она освоила в совершенстве, потому что он требовал не кулинарного таланта. Помидоры бланшировать, снять кожицу, измельчить вручную, без блендера, базилик порвать пальцами, чеснок раздавить и мелко порубить. Масло оливковое, первого отжима. Все должно томиться на медленном огне сорок минут, и каждые пять помешивать. Оливия стояла у плиты с деревянной лопаткой, и в эти моменты она была почти счастлива занятие напоминало о кухне в Суррее, где пахло травами, и бабушка в фартуке рассказывала про деда, который воевал в Северной Африке.

Младший сын подошел к плите, когда Оливия отвернулась за солью. Он увидел миску с соусом на краю стола и захотел посмотреть, что внутри. Взял обеими руками, но не удержал. Миска накренилась, теплая томатная масса выплеснулась на рукав, на пол. Мальчик дернулся, и остатки полетели на стену. Траектория, вращение массы в воздухе, финальный шлепок Макс застал именно этот момент, войдя на кухню.

Оливия стояла над лужей с ножом в руке, забыв его положить. Янтарные глаза смотрели на стену. Старший сын, оторвавшись от конструктора, сказал:

— Круто.

— Не круто, — отрезала Оливия ледяным британским голосом. — Это бабушкин рецепт.

Макс, проходивший мимо, остановился.

— Оливия, это соус. Он отмывается. Стена пережила и худшее.

— Что худшее?

— Акварель. Месяц назад младшая рисовала на стене зайца. Фиолетового. Он до сих пор просвечивает сквозь краску. Вон там, в углу. Видишь? Ухо.

Оливия посмотрела в угол, где действительно просвечивало фиолетовое пятно, отдаленно напоминавшее заячье ухо. Она выдохнула и медленно положила нож на стол, лезвием от себя.

— Ладно. Но ужин сегодня — доставка. У меня кончилось терпение.

Оливия стояла у плиты, и раздраженно начала свою тираду.

— Ты забываешь все, что не касается работы. В прошлый вторник обещал починить кран в ванной. Кран до сих пор течет.

Он помолчал. Кран методично отсчитывал капли, словно ставил точку в конце каждого предложения.

— Починю сегодня, — голос Макса звучал глухо.

— Сегодня ты устанешь, — Оливия даже не обернулась, ловко разбивая яйцо о край сковороды. — Починишь в выходные. Или я вызову сантехника сама. Мама научила: «Если хочешь, чтобы что-то было сделано, делай сама или вызывай того, кто сделает. Но не жди, что мужчина в доме вспомнит».

Макс перевел взгляд на Оливию. В мягком кухонном свете она священнодействовала над плитой, и омлет шипел, вторя капающему крану. Он подошел сзади и уткнулся носом в ее макушку, вдыхая запах ее шампуня и яичницы.

— Ты будешь любить меня, когда я стану толстой бабенкой под сто килограмм? — проворчала она, помешивая омлет.

— Да. Конечно, — выдохнул он ей в волосы. — Ты и сейчас-то не очень стройная.

Лопатка замерла в воздухе. Возникла опасная пауза, во время которой даже кран, кажется, перестал течь от страха.

— Да иди ты в жопу, — она легонько пихнула его локтем в живот, и в голосе зазвенели смешинки. — Попробуй сам рожай четверых. А потом встань у плиты и послушай критику фигуры от человека, который не может починить кран.

Макс обнял ее крепче, пряча улыбку в ее волосах, и заговорил, чуть раскачиваясь в такт словам, как медведь:

— Я буду искренне, всем сердцем, любить тебя всегда. Но когда я стану старым и никому не нужным ворчливым старикашкой — в смешных подтяжках и с газетой «Вестник артрита» — и обосрусь прямо в штаны… — Оливия фыркнула, а он продолжил громким шепотом: — И ты, моя королева под сто килограмм, когда будешь героически мыть мою морщинистую жопу… вот тогда, киска моя любовь к тебе пройдет самую суровую проверку. Это будет уже не розы-конфеты, это будет настоящей искренней любовью к тебе.

Оливия развернулась в кольце его рук, держа лопатку как дирижерскую палочку. Глаза ее смеялись.

— Допустим. Зад тебе я отмою. Но только при одном условии: почини этот чертов кран прямо сейчас. Иначе я вызову сантехника Валеру, и ты будешь ревновать меня к его разводному ключу до глубокой старости, пока не обделаешься.

— Коварная женщина, — выдохнул Макс и поцеловал ее в нос. — Дай хоть омлет доем. Для сантехнических подвигов нужны калории.

— Ешь быстрее, — она легонько шлепнула его лопаткой пониже спины. — У тебя всего пара часов, пока твоя «не очень стройная» жена не вызвала Валеру. И не вздумай больше комментировать мой вес, если не хочешь стать старым ворчливым старикашкой уже к следующему вторнику.

Диван в гостиной заслуживал отдельной истории. Они купили его восемь лет назад просторный, угловой, обитый бежевой тканью. Выбор Оливии, потому что бежевый «расширяет пространство». Макс предлагал темно-серый, практичный, но она сказала: «Темно-серый цвет казармы. Мы не в казарме. Будем жить красиво». Теперь бежевая обивка напоминала топографическую карту: пятна от сока, кофе, отрыжки, фломастеров и, с недавних пор, протекших памперсов.

Запах появлялся не сразу. Сначала визуальный сигнал мокрое пятно, потом, через несколько минут, амиачный запах начинал расползаться. Освежители не помогали, ароматические палочки сандал, лаванда, бергамот тоже. Запах мочи въелся в поролон, в ткань, в саму суть дивана.

Оливия вошла с кружкой «Эрл Грей», которую заваривала по пять раз на дню, и села на чистый край дивана, подальше от обрабатываемого места. Она смотрела, как он трет обивку.

Макс отложил салфетку и сел на пятки.

— Нам нужен новый диван.

Он посмотрел на нее. Она сидела с закрытыми глазами, и свет лампы падал на лицо усталое, бледное, но по-прежнему красивое. Те же серо-зеленые глаза, те же светлые волосы, только теперь с тонкой проседью на висках. Та же ямочка на подбородке. И морщинки в уголках глаз, которых не было тогда, в двадцать пять. Каждая оплачена бессонными ночами, переездами, родами, ссорами и примирениями. Это была карта их совместной жизни.

— Оливия, ты устала. Иди спать. Я закончу с диваном и уложу детей.

Она встала, подошла, поцеловала его в макушку формально, но он почувствовал тепло ее губ сквозь волосы.