Адалин Черно – Развод на годовщину свадьбы (страница 19)

 Поэтому когда Гордей снова берет меня за руку, я не сопротивляюсь. Он уверенно, мягко переплетает наши пальцы и смотрит на меня так, как смотрел всегда — с любовью. Видимо, играет роль отличного мужа для жены, которая немного не в себе.

 — Простите за спектакль, — говорит он администрации и охране. — Сами понимаете, как трудно бывает временами…

 Я сжимаю зубы до скрежета. И руку его тоже сжимаю так сильно, как только могу, чувствуя в ответ силу больше.

 — Идем, Лена.

 Морщусь… не хочу никуда с ним, но послушно ступаю. Хочется закричать, сказать, что они все будут считаться соучастниками, но я молчу. Молчу и иду за мужем, которого когда-то считала самым важным человеком в своей жизни. А сейчас он — предатель. Человек, безжалостно растаптывающий меня.

 — Ты чудовище, — шепчу я, пока мы идем к выходу.

 Все. Бороться больше бессмысленно.

 Я чувствую, как пальцы Гордея чуть сильнее сжимают мою ладонь. Он знает, что я сдалась, что приняла свою судьбу. Но он не знает, что это только сейчас, чтобы не устраивать лишних сцен. Потом я обязательно попытаюсь что-то сделать. Сбежать, в конце концов.

 Меня ведут к выходу, и я даже не сопротивляюсь.

 На улице дует прохладный вечерний ветер. Обычный прохожий не поймет, что только что случилось внутри. Люди смеются, спешат по своим делам. Мир продолжает жить, пока моя жизнь рушится.

 — Садись, — Гордей открывает дверцу машины.

 Я смотрю на салон автомобиля, в котором когда-то ездила, как принцесса, потому что была любимой женщиной, а сейчас…

 Я узница собственного мужа. Он ждет, когда я помру, чтобы создать новую ячейку общества. Интересно, что он сделает, когда узнает, что я не умираю?

 Вначале была мысль сказать ему, рассмеяться и сказать, что никакого смертельного диагноза у меня на самом деле нет, и в его доме я не буду доживать свой час, он не дождется. Но потом я решила промолчать. Об этом почти никто не знает. А я больше не уверена, что Гордей не способен на все, лишь бы достичь желаемого.

 — Лена.

 Гордей немного наклоняется ко мне, я поднимаю взгляд и понимаю, что прежней семьи больше нет. Ее нет давно, но окончательное осознание приходит только сейчас. Теперь каждый сам за себя.

 Он — вместе с Лизой, а я в одиночку против всех.

 — Садись, Лен, хватит ломать комедию.

 — В последний раз пытаюсь надышаться, — язвлю.

 — Я о тебе забочусь, Лен… о тебе и только. Ты… спасибо скажешь перед смертью. Вся эта борьба за власть, компанию… зачем оно тебе? Ради чего? Наши дети будут обеспечены, а больше тебе бороться не за что.

 Я горько улыбаюсь и с высоко поднятой головой сажусь в машину. Гордей захлопывает за мной дверь и садится с другой стороны, пока один из его амбалов стоит с моей. Контролирует, чтобы не сбежала.

 Наверное, если бы действительно я умирала, то меня бы уже везли в больницу с приступом. Или сразу в морг от невозможной боли, которая разливается за грудиной. И больше всего поражает, что Гордею наплевать

 Глава 25

 Я не задаю ни одного вопроса. Не поворачиваю головы. Не смотрю в окно. Я сижу, скрестив руки на коленях, с прямой спиной и лицом, застывшим маской. В машине пахнет кожей и духами Гордея, которые я всегда покупаю ему, потому что лучше знаю, какие духи ему подходят. Теперь мне от этого запаха тошно.

 Пока едем, Гордей несколько раз бросает на меня взгляды. Я ощущаю их, как прикосновения. Скользящие, настойчивые и… теперь чужие.

 Он не говорит ничего первые несколько минут. Видимо, ждет, что я сама начну разговор. Он привык, что я говорю первая. Проглатываю, прощаю, уступаю.

 Но на этот раз я молчу.

 — Лена… — говорит он спустя какое-то время, не выдержав.

 Я даже не шевелюсь, так и продолжаю сидеть, подобно красивому украшению.

 — Лена, я понимаю, ты расстроена. Но… — он делает паузу, словно подбирает слова. — Я сделал это не потому, что ненавижу тебя. Наоборот.

 Слова повисают в воздухе. Он не договаривает, видимо, осознав, что только что едва не сказал, а я… давлюсь эмоциями внутри.

 И думаю о том, как быстро рушится привычное. То, что ты строила всю жизнь. Строила из доверия, из любви, из смеха за завтраками, из бессонных ночей, когда держала его за руку и говорила: «У нас все получится».

 А потом приходит момент, когда тебя обвиняют в безумии. Когда твой собственный сын подписывает бумагу, подтверждающую, что ты — не в себе. Когда любовь вдруг превращается в клетку с позолоченными прутьями и табличкой «Опека».

 — Тебе просто нужно время, — снова говорит Гордей. — Ты успокоишься. Отдохнешь. Подышишь воздухом…

 Он смотрит на меня с теплотой во взгляде и продолжает почти заботливо:

 — Мы же не враги, Лен. Просто… ты больна. А я рядом, я рядом, понимаешь? Я же не бросил тебя. Я забочусь.

 Я отворачиваюсь к окну. Там, за ним, темно. За стеклом — пустынная загородная трасса, по которой меня везут прочь от всего, что когда-то было моей жизнью. Светят фонари, мимо пролетают машины.

 Кажется, что я умерла. Просто еще не поняла этого до конца.

 — Это ненадолго, — снова звучит его голос. — Ну, месяц, два. Пока ты не придешь в себя. А потом, может, мы с тобой поедем куда-нибудь… куда ты всегда хотела.

 Я слышу эту ложь. Слышу эту сладкую отраву в его голосе.

 Молчание — моя броня. И я не спешу ее сбрасывать.

 Мы съезжаем с трассы и едем по узкой, петляющей дороге. На обочинам с высокими елями, чернеющими в ночи. В какой-то момент, словно из ниоткуда, возникает металлический забор. Высокий, полностью скрывающий дом. Я замечаю камеру у ворот, которая, кажется, приходит в движение, когда мы подъезжаем. Видимо, нас ждут.

 — Приехали, — говорит Гордей таким тоном, будто мы прибыли в отель класса люкс.

 Я не двигаюсь. Не открываю дверь. Жду. Пусть все делает он. Он теперь мой «опекун», разве нет?

 Гордей обходит машину, открывает мою дверь, протягивает руку. Я смотрю на нее, как на оружие, способное лишить меня жизни и выхожу сама. Медленно, тихо, потому что иду туда, где заканчиваются законы, логика и здравый смысл.

 Несмотря ни на что, замечаю, что дом действительно красивый. Светлая облицовка, большие окна, стеклянные двери, теплый свет внутри. Все дорого, спокойно, но вместе с тем — стерильно. Ни одной детали, способной выдать хоть малейшую индивидуальность. Здесь не живут. Здесь содержат.

 Снаружи он похож на частную резиденцию. Внутри… я почти уверена, пахнет лекарствами и надзором.

 — У тебя будет все, — продолжает Гордей, ведя меня к крыльцу. — Прекрасный уход. Прогулки по лесу. Тебе разрешат читать, писать, рисовать, если хочешь. Здесь безопасно.

 Он будто рекламирует путевку в санаторий.

 А я концентрируюсь на брошенном невзначай “разрешат”. Да, именно так. Теперь мне будут “разрешать”.

 — Здесь ты проживешь свои дни достойно, Лена. Без боли. Без лишних мыслей.

 Я поднимаю на него взгляд. Спокойный. Впервые за сегодняшний вечер внутри не клокочет ярость. Там все замерзло. Покрылось коркой прочного льда. Единственное, чего я хочу — отплатить Гордею той же монетой.

 Аккуратно подталкивая, Гордей ведет меня ко входу. Тянет, когда я не спешу, и мы оказываемся внутри. Навстречу выходит женщина в белом халате, что сразу же меня настораживает. Что она будет делать? Зачем она здесь? Констатировать смерть или быстрее меня к ней подвести?

 — Здравствуйте, — сначала она улыбается Гордею, затем смотрит на меня.

 Холодно и равнодушно, как на предмет мебели, а не живого человека.

 Следом выходит еще одна женщина. Она — другая. С милой улыбкой, вежливая, здоровается и со мной и с Гордеем и одета не в медицинский халат.

 — Комната готова, — говорит она.

 — Лена немного устала, — говорит Гордей. — Она… переживает. Ей нужно время, чтобы привыкнуть.

 Она смотрит растерянно. То на меня, то на Гордея, но все же кивает.

 — Я вас познакомлю. Это Марина, — представляет мне женщину без медицинской униформы. — А это Катя, она — медсестра.

 Я равнодушно мажу по женщинам взглядом и прохожу мимо. Сама, молча, даже по сторонам не осматриваюсь. Мне все равно, где находится кухня, спальня и остальные комнаты. Мне только интересно, сколько здесь вдохов и выходов.

 Комната, куда меня провожают, большая. С панорамным окном, выходящим на сад с качелей в центре. Отсюда можно выйти погулять, но дверь оказывается закрытой. Зато есть широкое кресло с мягким пледом и ванная с подогревом пола.

 Клетка. Большая, красивая, огромная клетка.

 — Отдыхай, — говорит Гордей, мягко улыбаясь. — Я приеду завтра.

 Я снова не отвечаю и даже не киваю. Вижу, как он поджимает губы, как недовольно хмурится, но все же выходит из спальни, оставляя меня одну.