Адалин Черно – Развод на годовщину свадьбы (страница 17)
Я сжимаю бумаги в руках, но пальцы дрожат. Воздух становится вязким и тяжелым, как будто кто-то медленно выжимает из меня жизнь. Я смотрю на бумаги в своих руках, но не могу прочитать ни слова. Буквы расплываются, превращаются в черные пятна на белом фоне. В голове шумит, сердце глухо стучит где-то в горле, мешая дышать.
— Что… что это? — мой голос звучит хрипло, будто кто-то сжал мне горло ледяной рукой.
Мой все еще муж улыбается. Не спеша, самодовольно, наслаждаясь моментом. Как будто только что разыграл идеальный шахматный ход, оставив меня без вариантов.
Гордей усаживается обратно за стол, делает глоток шампанского и, глядя на меня поверх бокала, медленно произносит:
— Это постановление суда о назначении мне твоим временным опекуном. Это значит, что твой маленький спектакль не удался, Лена, — он лениво наклоняется вперед, упираясь локтями в стол. — Все эти бумаги, все твои махинации… фикция.
Я смотрю на документы, не понимая, что именно я должна увидеть. Взгляд скачет по юридическим терминам, но в какой-то момент цепляется за главное:
"Признать Елену Анатольевну Громову недееспособной в связи с наличием тяжелого когнитивного расстройства. Назначить временным опекуном супруга, Гордея Борисовича Громова, до определения постоянного опекуна."
Сердце глухо ударяет о ребра. Я перечитываю написанное снова и снова, но отказываюсь верить, что это реальность.
Я моргаю. Ощущение, будто я нахожусь во сне. В дурном, абсурдном кошмаре.
— Это невозможно… — уверенно выдыхаю я, сгребая бумаги и лихорадочно пробегая их глазами раз за разом. — Это… Это же требует времени! Разбирательств! Медицинских заключений! Я в своем уме, черт возьми!
Гордей усмехается, поправляет манжет.
— Разве? — его голос насквозь пропитан льдом. Он никогда таким тоном со мной не разговаривал. — Ты давно сама не принимаешь решений, Лена. Кто-то всегда делает это за тебя. Кто-то… заботится о тебе.
Я чувствую, как ледяной ком ужаса оседает в груди.
— Ты… Ты подделал документы?
— Обижаешь, — он качает головой, делая вид, что ему действительно неприятно мое обвинение. — Это чистая правда. Заключение медиков. Твоя болезнь сделала тебя несостоятельной. А суд согласился, что тебе нужен тот, кто будет принимать решения за тебя. И кто же лучше справится с этой задачей, чем любящий муж?
Я сжимаю зубы, не давая панике взять надо мной верх. Мне все еще кажется, что это неправда, что эта бумажка — подделка, несмотря на печати и подписи. Фикция, как выразился сам Гордей, чтобы как-то продержаться, но его ледяная уверенность поражает.
— Я бы знала. Меня бы вызвали в суд, — цепляюсь словно за спасительную соломинку.
— Конечно, вызвали, — кивает он с притворной заботой. — Но ты, к сожалению, не смогла прийти.
— Что?! — я почти вскрикиваю.
— Ты была в больнице, Лена. Плохие анализы. Врачи не рекомендовали тебе стресс. Помнишь?
Мне кажется, он записывает. Где-то у него есть диктофон и он записывает весь наш разговор, иначе к чему еще эти разговоры?
А еще я не хочу верить, что в этом всем поучаствовал и Никита. Неужели это ему заплатил Гордей, чтобы подделать документы, ведь никаких нарушений дееспособности у меня не было. Не было ничего, из-за чего мне может потребоваться опекун, черт возьми!
— Это… ложь.
Гордей снова отпивает шампанское, а мне неожиданно хочется встать, достать из ведерка со льдом бутылку и разбить ее о его голову. Может, он прав и у меня действительно какие-то нарушения, просто я об этом…
— Ты можешь попытаться оспорить решение. Конечно, можешь. Но знаешь, что самое интересное?
Я не отвечаю, смотрю на него напряженно, чувствуя, как под моими ногами рушится мир, в котором я счастливо прожила столько лет.
— В деле есть свидетельские показания, подтверждающие твое… нестабильное состояние, — его губы дергаются в самодовольной улыбке. — Тебе интересно, кто дал показания?
Я не отвечаю, но пальцы сжимают ткань платья. Чье бы имя он не назвал, я уже знаю, что это кто-то очень близкий. Кто-то, чьему слову суд безоговорочно поверит, иначе бы Гордей не смотрел на меня с таким триумфом.
— Наш сын, — спокойно сообщает он, и я чувствую, как внутри меня что-то рвется.
Наверное, это та маленькая связь с верой в добро и настоящие семейные узы. Она рассеивается, словно ее и не было.
— Дима подтвердил, что ты часто забываешь события, принимаешь неверные решения, ведешь себя… странно, — он делает паузу, смакуя мою реакцию. — И что ты не справишься без меня.
Я резко вдыхаю. Наверное, во мне все еще теплится надежда, что это неправда, иначе как объяснить то, что я говорю:
— Дима никогда бы так не сделал!
— Конечно, сделал. Ради тебя. Он беспокоится о тебе, Лена.
Я качаю головой, не в силах в это поверить.
— Ты его заставил.
— Я? — его брови взлетают. — Я всего лишь объяснил, что тебе нужна помощь. Ты сама сказала, что устала.
Я закрываю глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Это… Это невозможно. Я не могу… не хочу это слушать! Вот еще не так давно я носила Димку на руках, а уже сегодня узнаю, что он стал тем, кто спокойно сделал из матери недееспособную.
— Ты не имеешь права…
— Уже имею, Лена, — перебивает он. — Теперь у меня есть право решать не только, что делать с компанией, но и что делать с тобой.
— Ты ведь понимаешь, что я так просто не сдамся?
Вскидываю голову, смотрю на него с вызовом. Он должен знать, что я не боюсь его, что мне не страшно. Даже если он мой временный опекун, еще все можно изменить, ведь так?
— У тебя ничего нет, Лена. По документам ты даже выйти из дома без меня не можешь. А уж решать за компанию так и подавно.
Я сглатываю. Он прав. Я могу кричать, сопротивляться, но у меня нет власти, нет юридической силы. Все документы, что я подписала, теперь… фикция.
— Ты… ты знал, что я все проверну, да? — шепчу я.
— Не знал. Изначально я беспокоился о том, что ты действительно можешь что-то сделать с компанией, ведь твое заболевание… Лена, оно связано с мозгом, ты сама знаешь, какие симптомы могут быть дальше. Я беспокоился и подал в суд практически сразу, как узнал. Я хотел обезопасить бизнес. Решение пришло несколько дней назад, примерно тогда Марина рассказала, что ты все знаешь. Я сопоставил в голове твой неожиданный интерес к делам компании, похождения к айтишникам и вот… не одна ты готовила сюрприз на годовщину.
— И что… это все ради малолетней шлюхи?
Я вижу, как он поджимает губы, явно недовольный моими словами, но мне уже плевать. Меня предали, растоптали, унизили. Я больше не имею никаких прав ни на компанию, ни даже на свою жизнь.
— Это все, чтобы ты смогла спокойно прожить свои последние месяцы. Зачем тебе это, Лена? Тебе не нужно беспокоиться ни о чем. Я все продумал. Наши дети будут обеспечены, а разве кроме них тебя еще что-то волнует? Ты можешь прожить остаток дней без волнений. Я обеспечу тебе это.
— Обеспечишь? — переспрашиваю с подозрением.
— Да, обеспечу. Тебе нужно отдыхать. И я уже нашел для тебя место. Тихое, загородное. Там будет только персонал и ты, — он делает короткую паузу и добавляет, заглядывая мне прямо в глаза: — Ты ведь сама говорила, что хочешь тишины.
Я не дышу. Кажется, вообще забываю, как это делается.
— Ты собираешься…
— Я собираюсь позаботиться о тебе, Лена, — он улыбается. — Там ты сможешь ждать свою… кхм… судьбу в комфорте.
Глава 23
— Я собираюсь позаботиться о тебе, Лена, — его голос ровный, уверенный. — Там ты сможешь спокойно ждать свою… кхм… судьбу в комфорте.
— Что ты имеешь в виду? — мой голос звучит тише, чем мне бы хотелось.
— Все очень просто, — он делает последний глоток шампанского и ставит бокал на стол. — Ты слишком устала, больна, тебе нужна тишина, покой, забота. И я уже обо всем позаботился.
— И как же ты позаботился?
Предполагаю, что не услышу ничего хорошего, но совсем не жду того, что говорит Гордей, опираясь локтями о стол:
— Ты поедешь в загородный дом. Это очень уединенное место. Как я и говорил, там нет никого, кроме персонала. Они присмотрят за тобой, позаботятся. Ты сможешь спокойно… ждать.
— Ждать? — повторяю я, чувствуя, как по коже пробегает холод.
Он улыбается.
— Ждать конца, Лена. Разве не этого ты хочешь? Спокойствия, чтобы не думать ни о чем? Расслабиться, не переживать. Проживи свою лучшую жизнь.
— Взаперти? Ты в своем уме, Гордей?