Ада Ленц – Помню тебя (страница 3)

Вика задумалась.

– А электричество у вас есть?

– Есть конечно, – засмеялась Аля.

– Телевизоры? Радио? Компьютеры?

Аля энергично мотала головой.

– Телефоны?

– Телефоны есть. Домашние.

– Всё ясно, – поняла Вика. – Твой мир точно выдумка, или сон. Понимаешь, здесь нет ничего такого, чего бы не было у нас. В то же время ты знаешь о том, что существует в моём мире. Значит, ты мне просто снишься. Вот и всё.

– Нет, не всё! – не сдавалась Аля. – Ты же не всегда спишь, а мы здесь всегда.

– Совсем ты меня запутала! Говорю же, сон. Вот и всё.

Аля закрыла глаза и медленно досчитала до десяти. Говорят, это лучший способ успокоиться. Помогло.

– Знаешь, – начала она и остановилась.

Рядом никого не было. Вика словно испарилась.

Вика едва разлепила глаза. Во рту пустыня Сахара. Голова чугунная как после попойки. Странно. Вчера ведь и не пила ни капли. Или она чего-то не помнит? Точно! Во всём виноват этот дурацкий сон!

Все сны, которые видела, Вика делила на две категории. Первая — самые обычные, те, которые снятся каждому, слегка нелепые, порой абсурдные. После них просыпаешься отдохнувшей и почти ничего не помнишь. Так, обрывки. Другие — тяжёлые, заливающие голову свинцом, наполняющие усталостью. Открываешь утром глаза и как будто и не спала, а с заката до рассвета вагоны разгружала.

В этих снах всегда были люди: молодые, старые, женщины, мужчины. Одна старушка сидела на лавочке в окружении кустов сирени и вспоминала свою молодость, родительский дом, вокруг которого также цвела сирень. Как хорошо тогда было! Как прекрасно! Старушка улыбалась, а у Вики от запаха цветов начинала болеть голова. Так потом весь день и болела до вечера.

Снился и мальчик, лет пяти. Во рту леденец и кругом тоже конфеты, шоколадки и пряники. Мальчик совал ей в руки сладости и смеялся. Целую неделю после того сна Вика не ела сладкого.

Подобные сны она видела нечасто, раз или два в месяц. Последний и вовсе был почти полгода назад, и Вика думала, больше их и не будет. Зря надеялась. Такие сны она помнила до мельчайших подробностей. Они всплывали в памяти днём, мешали сосредоточиться на реальной жизни, вызывая приступы мучительной мигрени. Сегодня снова придётся страдать.

Вика вздохнула, пошарила рукой на другой половине кровати. Пусто. Вчера приютила Димона, разрешив поспать на кресле, а он взял и переполз на кровать. Спина у него видите ли болит! И совсем его не волнует, что они уже две недели как расстались.

— Я просто спать, — пробурчал он, укладываясь поудобней. Повернулся спиной к Вике и засопел.

Ей даже смешно стало. Всё-таки трудно серьёзно воспринимать человека, которого все вокруг называют Димоном.

Из кухни несло дошираком. Вика натянула штаны с футболкой и пошла на запах. Димон сидел за столом в кухне и, противно чавкая, поглощал лапшу.

— Ну, и вонища! — возмутилась Вика. — Ты где её взял?

— В шкафу, — Димон пожал плечами. В своём безразмерном худи он выглядел худее, чем на самом деле. Не лучше обстояло дело и с джинсами. Одежда висела на нём как на вешалке. Вика не понимала моды на оверсайз. Пока есть, что показать — нужно показывать, а прятать некрасивое тело станем в старости. Или не станем, если повезёт. Вика не считала себя красавицей, но и уродиной не называла. Обычная как и девяносто процентов людей на планете. Затеряется в толпе и не отыщешь, потому что вспомнить не сможешь. Но это как раз её вполне устраивало.

— Мазика добавить? — предложила Вика.

— Неа, им только портить.

— Вообще-то майонез всё делает только лучше. С ним и старую подошву сожрёшь.

— А зачем нужно жрать старую подошву? Ну, ты Вик, даёшь! Вечно что-то придумаешь, — Димон расхохотался.

А она вдруг вспомнила маму и её поучения:

— Викуся, выбрось этот жирнющий майонез! Нет ничего лучше, чем растительное масло, оливковое или хотя бы подсолнечное. Нам, женщинам, нужно следить за фигурой.

Вика тогда рассмеялась и сообщила маме, что в растительном масле больше калорий, чем в майонезе. Мама не обиделась, но нашлась, как возразить.

— Зато в майонезе холестерин! Вот! — сказала она.

Выглядело это по-детски смешно и нелепо и даже немного мило. Злиться на маму было невозможно.

Димон тем временем доел лапшу, облизал пластмассовую вилку и бросил её в мусорное ведро вместе с контейнером.

— Ну, я пошёл, — сказал он, надевая кеды.

— Иди, — ответила Вика.

— Ну, пока!

— Пока.

Хлопнула дверь.

«Как просто, — подумала Вика. — Будто и не было никакой любви».

А ведь и правда не было никаких признаний. Просто встретились, просто разошлись.

— Была без радости любовь, разлука будет без печали, — произнесла Вика и замерла.

Это ещё откуда? Стихи? Или поговорка какая? Но откуда она взялась в голове? Тупость какая-то. Не хватало ещё сойти с ума. В тот же самый момент раздался звонок телефона. «Сашка» засветилось на экране.

— Привет, Мегамозг! — ответила Вика. — Ты словно чуешь, что мне нужен.

— Нужен, да? — голос в трубке звучал радостно и чересчур возбуждённо. — Ну, всё, Красноухова, дождался наконец! Наконец я тебе нужен. После стольких лет...

— Эй, потише, — прервала она его речь. — Ты чего хотел-то?

— Ничего. Так просто. Почуял, что тебе нужен.

Сашка как всегда в своём репертуаре. Терпеть не может сообщения и всегда звонит, не понимая, что иногда его звонок не к месту. Вика знала его всю жизнь. Жили когда-то в соседних подъездах. Сашкины родители не маргиналы и не пьяницы были людьми безалаберными. Вроде бы и работали, но денег в семье никогда не хватало. Сашка и его сестра Лена ходили в одежде с местной барахолки, откуда их мать таскала вещи, замачивала их в ядрёном антисептике, стирала и гладила. Вид у вещей становился хуже, чем был изначально.

Лена всегда обижалась и плакала, а вот Сашкин весёлый нрав перебить было невозможно. У него в кармане всегда лежал волшебный скотч, которым он чинил всё, что подлежало хоть какой-то починке: лямки у рюкзака, шариковая ручка, подошва стареньких кроссовок, просившая каши.

А ещё Сашка прославился тем, что знал абсолютно всё на свете. Разбуди ночью, спроси, как переводится на тамильский слово «аэропорт», и он ответит, не зная при этом тамильского.

— Дело не в том, что я всё знаю, — признался он однажды. — Просто все вы задаёте слишком простые вопросы.

Так или иначе, но ещё никому не удавалось придумать вопрос, на который Сашка не знал бы ответа.

— Слушай, Мегамозг, — поинтересовалась Вика. — А что это за выражение: «Была без радости любовь, разлука будет без печали»?

— Лермонтов. В толпе друг друга мы узнали, сошлись и разойдемся вновь. Была без радостей любовь, разлука будет без печали, — процитировал Сашка. — Начинается так: Пускай толпа клеймит презреньем наш неразгаданный союз, пускай людским предубежденьем ты лишена семейных уз. Но перед идолами света...

— Всё-всё. Я поняла. Хватит.

Настроение окончательно испортилось. Где она, а где Лермонтов? Она и в школе-то терпеть не могла учить стихи, а этот, кажется, и не из школьной программы.

— Не ругайся, Краснощёкова, — засмеялся Сашка. — Нам ли быть в печали?

— Краснощёкова уже была, — поправила Вика. — Повторяешься.

— Старею потихоньку, что поделать. Первую двадцатку на днях разменял. А меня кое-кто даже не поздравил. Так, Красноперьева?

— Извини, — буркнула Вика и отключилась.

Больше говорить не хотелось. Хотелось подумать. О Лермонтове, Але из сна и о том, как избавиться от дурацких сновидений, потому что жить так дальше просто невыносимо.

Не успела Вика войти в здание института, как на неё налетела Ксюша. Как всегда излишне весёлая, задыхающаяся от волнения с раскрасневшимися щеками.

— Что опять случилось? — мрачно произнесла Вика. — Тебе подарили цветы? Пригласили на свидание? Признались в любви?

— Круче! — Ксюша даже подпрыгивала от нетерпения. — Майоров сказал, что он рад, что я поеду с ним в лагерь вожатой.

— Так и сказал, — усомнилась Вика. — Точно такими же словами?