Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 91)
Сила восстания заключалась только лишь в беспредельной ненависти людей к власти и смелости его руководителей. Всюду к ним присоединяются доведенные властями до отчаяния люди. Словом, кроме Ведено и Эрсеноя, вся Ичкерия в руках повстанцев. В Чеберлое тоже разгорелось пламя. Они с Сулейманом через Шали предприняли набег на равнину, в сторону рек Гумс и Мичик. Им не удалось удержать эти аулы за собой, но они не выступили против него даже под нажимом властей, как это бывало раньше.
Алибеку вспомнился случай, который произошел с ним двенадцать лет назад. Их, мальчиков, тогда вывезли обучать в горы. Алибек слишком озорничал. Раз его снесло потоком, когда он попытался перейти набухшую горную реку. Его било о камни и скользкие берега, швыряло через валуны. Алибек старался ухватиться за что-нибудь. Хватался за каменную глыбу, но руки соскальзывали
с нее. Отброшенный к берегу, старался уцепиться ногтями за каменные уступы, но вода вновь подхватывала его и несла дальше. Наконец, в одной круговерти его закрутило и выбросило на берег. Нынешнее свое положение показалось ему похожей на ту ситуацию. Вот уже несколько месяцев его швыряет то в одну, то в другую сторону, разобьют его здесь - он бежит на другое место, здесь его припрут - там выкарабкивается. Теперь он намерен немного собраться с силами и ринуться в круговерть.
И неизвестно, может, она втянет его на дно, а может, выбросит на берег.
- Алибек! - как сквозь сон услышал он голос Кори. - Подойди-ка сюда на минутку.
Алибек, опершись на одну руку, лихо вскочил и подошел к другу. Перед Кори лежали карта и план Веденской крепости. Вчера он с помощью Овхада вписал туда арабскими буквами названия мест, рек и аулов.
- Вот это - крепость Ведено, - провел Кори карандашом по четырехугольной фигуре. - С севера стоит бывшая крепость Шамиля. С юга вплотную примыкает к ней крепость царских войск. Высота - одиннадцать локтей. Здесь и над стеной две башни. Эту стену с востока защищает высокий берег Хулхулау. Здесь у стены, с запада, глубокий ров. Он вырыт недавно. Так же укреплены и две другие стороны. Стены крепости имеют густую сеть бойниц. Вот в этих местах на стене стоят восемь пушек, из которых четыре - для картечи. В крепости нет родника. Воду туда провели из Хулхулау вот по этому арыку. Внутри крепости сооружена большая водосборная яма.
Алибек внимательно следил за кончиком бегающего в руке Кори карандаша. Теперь он хорошо мог читать план. Кроме этого, и сам прошлой зимой исследовал стены крепости.
- Своими силами крепость нам не взять, - сел Кори. - Там полторы тысячи солдат и кавалерийская сотня. Половины этой силы хватит, чтобы успешно держать оборону против нас. Наши люди хорошо дерутся в лесах и горах, но когда надо взять такую крепость, они беспомощны. Кроме того, как мы начнем штурм крепости, с тыла нас ударят войска, которые стоят в Эрсеное и Чахкари.
- Что ты думаешь?
- О взятии крепости штурмом и речи быть не может. Надо брать ее измором, длительной осадой.
Алибек подумал. Потом взял в руки карты Ичкерии и Чеберлоя, стал внимательно рассматривать их.
- Крепость надо разрушить, во что бы то ни стало, Кори, - сказал он, возвращая карты Кори. - Пока она там стоит, на успех нам нечего рассчитывать. По минимальным подсчетам, вражеские силы, стянутые сюда, исчисляются семью тысячами пехотинцев, тысячью всадниками и примерно двумя десятками пушек. Им еще будет помогать и вайнахское ополчение.
- У нас против них не наберется и двух тысяч воинов. У солдат новые ружья. Они быстро заряжаются и далеко бьют. Против одного нашего выстрела они успевают сделать десять.
Друзья на время притихли. Спор товарищей в стороне сменился уже шутками. Сулейман рассказывал что-то смешное, двое других от души хохотали.
- Многовато их, - сказал Алибек задумчиво, - Абдул-хаджи и Тангай отвлекут на себя дагестанский отряд Накашидзе. Губха возьмет на себя тех, что стоят у Эртен-Корта. Нурхаджи сдержит хасавюртовские силы. Сулейман со своим отрядом встанет у этого Гамар-Дука. Мы с тобой окружим крепость и в первую очередь отрежем приток воды в крепость. Этой же ночью надо послать к Умме нарочного. Пусть поднимет Чеберлой, как только мы начнем здесь бой. Он должен половину дагестанского войска отвлечь на себя. Врага будет легче победить, если силы его будут разрознены. Они подозвали трех своих друзей, отдыхавших недалеко, и изложили им свой план.
- Ты, Сулейман, завтра вечером или ночью встанешь на этот хребет. А ты, Косум, возвращайся в наши леса. Любым способом поднимай ауховцев и салатавцев. Нельзя пропускать в Ичкерию ни одного солдата из Хасав-юрта.
Вновь обследовав хребет и определив места для укрепления, они ушли.
В пещере дни текли однообразно. Рана Уммы уже заживала. Иногда ночью он посылает людей в аулы, и те возвращаются в течение суток с кукурузной мукой, мясом, салом и сыром. Они же поддерживали с аулом непрерывную связь. Многие люди оттуда были готовы последовать за Уммой, как только он спустится в долины. Хоть и был еще последний летний месяц, высоко в горах уже похолодало. Все время стоял густой туман, ночью с ледников дул холодный ветер. Люди коротали ночи, сидя в пещере вокруг постоянно горящего костра и рассказывали о прошлых временах.
Легко раненый Дада Залмаев вел бои в горах со своим небольшим партизанским отрядом. Но дела у него были неважные. Многие чеберлоевские аулы, поднятые Уммой, отошли и послали своих векилов к приставу Сервианову. У некоторых Накашидзе взял заложников. Андийский наиб поручик Гирей, со своим милицейским отрядом грабил аулы. Заложников заперли в Шатойской крепости. Но основные участники восстания успели скрыться в горах.
Дада Умаев уже привык к повстанческой жизни. Вначале трудно было спать в сырой пещере, постелив на холодные камни бурку. Даже во сне виделись ему годы, проведенные в Тифлисе. Шумный город, кишащие людьми вечерние улицы, молодые девушки. Постоянно стоял перед глазами и образ Мялхиш. Дада отчаялся в своей любви. Пусть его не убьют при подавлении восстания, но двадцать лет каторги ему обеспечены. Оттуда он вернется сгорбленным, седым стариком. Тогда любимой уже не будет...
Оставшись наедине с повстанцами, Дада побеспокоился прежде всего о Мовсаре. Он любил своего племянника, и у Мовсара не было ничего дороже дяди. Позавчера он отвез мальчика в Хевсуретию и, оставив его там у своего названного брата, возвратился сегодня вечером.
Беглецам часто напоминала об их семьях бежавшая с ними в горы Марха. При виде ее у них глаза тускнели от тоски и они погружались в раздумья.
Возвратившись вчера на закате, Дада застал Марху в пещере одну. Разговорившись с ней, он узнал судьбу этой печальной женщины. Марха была из Нихали. В день, когда отряд Накашидзе занимал аулы, мужа ее не было дома. Он поехал на похороны в Дай. Марха тоже ушла из дому закончить прополку кукурузы на делянке, оставив дома двоих детей. Услышав в ауле стрельбу, она бросила мотыгу и кинулась домой. Чем ближе она приближалась к аулу, тем явственней слышались причитания плачущих женщин, лай и визг собак. Взбежав на холм, она увидела поднявшийся над аулом черный дым. Охваченная тревогой за оставшихся дома детей, она ворвалась в аул. Теперь она хорошо видела свою объятую пламенем лачугу. Вбежав во двор, она огляделась. Детей нигде не было. Бросилась в садик, стала звать. Носящиеся с причитаниями женщины не обращали на нее внимания, они тоже были оглушены своим горем. Ворвавшись сквозь огонь в дом, она нашла дочку и сынишку, скорчившихся в камине. Они не обгорели. Решив, что они живы, она взяла их обеих под мышки и, обжигая себе лицо, выскочила во двор. Но когда она на улице положила их на землю и стала тормошить, оба ребенка ответили ей безмолвием. С почерневших от сажи личиков на нее смотрели остекленевшие две пары глаз, в которых застыл ужас. С душераздирающим воплем мать катала их перед собой. Но дети молчали. Еще до того, как огонь подобрался близко, они задохнулись от дыма и жара.
Марха не стала взывать о помощи. Она сдержала крик души своей, прикусив зубами нижнюю губу. Из глаз скупо выкатилась слеза. Потом она по одному отнесла обоих детей в сад, положила их рядом под деревом груши, сняла с головы теплый платок и накрыла их личики. В тот день она не стала их хоронить. Ждала возвращения мужа. На следующий день привезли его труп. Он был убит, когда громили Дай.
Марха похоронила мужа и детей и вернулась к своему сгоревшему очагу. Мужчины и женщины ходили к ней с соболезнованиями. Старались даже утешить ее, говоря, что есть люди, у кого и пострашнее горе. Но Марху не утешали слова добрых людей. В голове ее клубились безумные мысли. Она искала решения. И приняла его на третий день. Марха взяла оставшееся от мужа оружие и ушла за Уммой.
Она стряпала для живущих в пещере, стирала и чинила им одежду и ни с кем не разговаривала. Если ее о чем-то спрашивали, она отвечала коротко и умолкала. Если делать было нечего, она, как и мужчины, чистила свое ружье. Иногда отходила в сторону, стреляла в цель и возвращалась. Как-то Дада случайно наткнулся на нее в лесу. Она прижимала к груди ружье и тихо плакала.
Дада сидел на камне у входа в пещеру. Долго смотрел на багровые отблески гаснущего солнца. До слуха его долетел жалобный визг зайца, угодившего в пасть какому-то зверю.