Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 89)

-    Никуда. Куда же нам уходить из своих гор?

Даде показалось, что мальчик говорит с ним с укором.

-    Вас переловят или перебьют. Нет смысла сопротивляться, Мовсар. Зря пошел Ами за Алибеком. И вы двое тоже не дело затеяли.

-    Поймать нас не поймают, но перебить могут. А как же нам оставаться дома, бросив старого Ами? Кто о нем позаботится? Бедный Ами! Говорят, его ранили. - Черные глаза мальчика наполнились слезами. - Неизвестно, где он теперь... Жив ли?

-    Ну, чего ты захныкал? Двенадцатилетний парень, а плачет, как девчонка... Когда же ты станешь мужчиной?

-    Как же не плакать? - вскричал мальчик. - Мне же мальчики из-за тебя и Шами не давали на улицу выйти... Говорили, что вы слуги наших врагов. Потом, когда Ами пошел против власти, все равно попрекали вами... Будто мой дядя и отец пошли убивать своего отца.

-    Мы с ним никому зла не причинили, Мовсар, - попытался Дада успокоить мальчика. - Просто ты не понимаешь. Ведь нам тоже надоело с самого рождения влачить эту жалкую жизнь. Когда забрали Ами, нам житья не давали. С одной стороны - власть, с другой - старые враги Ами. Не в состоянии оставаться больше здесь, несколько лет провели в Грузии, тоскуя по родине. И после возвращения Ами из ссылки, тоже пришлось горько. Оставалось пойти служить властям в надежде, что теперь они оставят нас в покое. Но ведь не мы одни вступили на этот путь. У нас не было другого выхода. А есть люди, которые пресмыкаются перед властью по собственному желанию. Надо же было кому-то быть юртда. Если бы не Шамиль, стал бы кто-нибудь другой.

Пока они разговаривали, Шамиль пересек реку и подъехал к ним. Увидев здесь младшего брата, он удивился. Дада коротко рассказал ему о своем разговоре с генералом и о том, с каким заданием проводил его Лохвицкий. Похожий на отца, с крупным лицом, с высоким лбом, густой рыжей бородой, огромного роста, Шамиль выслушал брата и некоторое время молчал.

-    Поезжай обратно, Дада, - сказал он, глубоко вздохнув во всю свою широкую грудь. - Скажешь, что не нашел. Все равно отец не послушается нас.

-    А что ты будешь делать?

-    Я должен быть с отцом. Отец есть отец.

-    А я?

-    Ты молод. Если будешь служить усердно, генерал может простить тебя.

-    Ты советуешь мне драться против отца и брата?

-    Будешь драться там, где нас нет. Езжай, Дада. Такой уж несчастный жребий нам с тобой выпал с самого рождения. Мальчика я отвезу в Грузию к друзьям нашим. Если останешься жив, привезешь его потом домой.

-    Я не пойду! - вырвалось у Мовсара.

Шамиль тронул коня. Посмотрев широко раскрытыми глазами на Даду, быстро-быстро заморгав и едва заметно скривив нижнюю губу, Мовсар повернул коня за отцом.

Дада проводил их взглядом, пока оба они медленным шагом не поднялись в гору, и, пробормотав что-то себе под нос, грустно покачал головой и последовал за ними.

Аргун ревел, перехлестываясь через огромные валуны, громыхая между ними, пенясь и поднимая бури брызг.

Высоко в горах, куда лишь изредка вступала нога человека и где большую часть года лежит снег, в глухой пещере вокруг яркого костра на тулупах сидело и полулежало человек десять. За ними

в   полумраке просеивала через сито кукурузную муку тоненькая женщина лет сорока с длинными черными волосами.

Под котлом, висящим на цепи, с треском горели дрова; дым, достигнув каменного потолка, скользил по нему и вырывался на волю через вход в пещеру. Издали его невозможно заметить. Пещера эта была выше облаков, а когда облака рассеивались, подступы к пещере заполнял густой туман.

У костра на тулупе, застеленном наизнанку, подложив под голову корягу, полулежал седой старик с длинной, широкой бородой. Левое предплечье его было перевязано полоской пестрой материи. Переворачиваясь с боку на бок, он оберегал кисть руки, иногда заметно морщился от боли.

Взгляды одних были устремлены на старика, другие смотрели на пламя. Люди не замечали дыма, разъедавшего глаза. Старик рассказывал что-то интересное.

-    Байсангура взяли в плен. Он, раненый, как вот сейчас я, скрывался в пещере недалеко от своего Беноя. С ним были Солтамурад, зять Байсангура Муна, ингуш Малсаг. Солтамураду и Муне удалось спастись, остальных поймали. Байсангур ведь был получеловек. В былых сражениях он лишился руки, ноги и одного глаза. Мы с Атаби потом сами пошли к властям. Сначала Атаби, имевший несколько ран, потом я. Войска уничтожили аулы, пока мы не сдавались. Нас недолго держали в Солжа-Кале, отправили в Россию. Порознь. Меня - в большой город, который называется Моленск, а Атаби - еще дальше. Байсангура повесили в Хасав-юрте...

Как рассказывал Умма, после подавления восстания 1860-61 годов Атаби и Умма были отправлены на вольную ссылку: Умма - в Смоленскую губернию, а Атаби - в Порхово, в Псковскую губернию. Но смоленский губернатор, нарушив это предписание, посадил Умму в тюрьму. Узнав об этом, начальник Терской области генерал-адъютант Святополк-Мирский послал письмо начальнику Главного штаба Кавказских войск генерал-лейтенанту Карцову, а тот - военному министру. Последний срочно доложил царю Александру II. Отчитав и наказав смоленского губернатора, Умму выпустили из тюрьмы.

Но и на воле дела у Уммы были не лучше. Денег, отпускаемых ему властью, не хватало и на питание. Одежда, которая была на нем, когда его туда везли, давно превратилась в лохмотья. Одна княгиня, каждый день видевшая его, написала царю жалобу о тяжких условиях, в которых живет Умма. Царь отправил жалобу обратно в Смоленск, приложив резолюцию, чтобы Умме выдали единовременное пособие в сто рублей.

Еще хуже было положение Атаби в Порхове. Царская казна выплачивала на него в месяц тридцать рублей. Тринадцать рублей

-    на питание и семнадцать - на квартирную плату. Этих тринадцати рублей Атаби не хватало и на пищу. Он ходил весь оборванный, раны его еще не зажили, да и врача не было. Он не стал молча терпеть свою горькую долю. Атаби, прекрасно зная арабскую письменность и язык, написал письмо царю. "Знаю, что ты выслал меня сюда не для того, чтобы откармливать и разодеть в пышные наряды", - писал Атаби. Он никогда не искал в молодости легкой жизни. Вся молодость прошла в хиджре, а остальное время - в войнах. Жизнь научила его довольствоваться малым. Питания, которое дают здесь, ему хватает. И ту рваную одежду, которая на нем, он кое-как штопает, чтобы скрыть тело. Нарядов ему не надо, но к нему приходит много людей - князья, генералы, чужеземцы, думая, что он какой-то прославленный герой, раз уж сам царь полонил и поселил его здесь. И он боится, что, видя его в этих лохмотьях, они будут насмехаться над царем. Пусть царь, если это не причинит ему большого ущерба, отпустит ему немного средств на одежду.

Вскоре по приказу Александра II Атаби выплатили сто рублей, которые помогли ему сносно одеться, но здоровье изо дня в день шло на убыль. Да и старость давала о себе знать. Атаби вновь написал царю прошение. "Жить мне осталось недолго",- писал Атаби. Ему, старику, нелегко влачить жизнь вдалеке от семьи и  родины, в незнакомом краю, среди другого народа. Раны его не зажили, они каждый день кровоточат. Он не знает языка здешнего народа. Словом, смерть нависла над ним. Однако не о возвращении на родину просит он. Ему бы хотелось, чтобы, когда он будет лежать на смертном одре, рядом были люди одной с ним веры. Пусть царь, если это возможно, отправит его туда, где живут мусульмане.

Когда Атаби ждал, не попадется ли человек, который бы отвез письмо в Петербург, на его счастье, к нему заехал проездом с Востока в столицу штабс-капитан Рылеев. Его поразило положение старика. Когда офицер выразил свое сочувствие, Атаби поведал ему о своем желании и попросил доставить к царю его письмо.

Прибыв в Петербург, Рылеев прежде всего постарался сделать все, что может для Атаби. Он написал от своего имени царю, излагая условия, в которых живет Атаби, и просил помочь старику.

Вскоре Атаби вызвали в Петербург. Военный министр Милютин знал, что Атаби - один из знаменитых наибов Шамиля. Он слышал также, что Шамиль даже опасался его, уступая ему в арабском языке и богословии. Милютин поручил исследовать его знания преподавателю восточных языков Петербургского университета - татарину-арабисту. Тот подтвердил, что из всех мулл, которых ему довелось знать, Атаби лучше знает арабский язык. В заключении он писал, что было бы полезно для государства издавать под руководством Атаби внутри империи общемусульманскую газету.

Газета эта не стала выходить. Атаби прожил в Петербурге в доме одного придворного вельможи. Раза два Александр II вызывал его к себе и беседовал с ним. Выполняя просьбу Атаби, царь разрешил ему поехать в Касымовку, где жило татарское население. В конце концов, отпущенный на родину, он вскоре скончался.

Умма рассказывал о краях, где ему приходилось бывать, о больших городах, людях, паровозах, кораблях, обычаях и характерах разных народов.

-    Но лучше всего дома, - закончил свой рассказ Умма. - Пусть бедно, путь тяжко, но дома лучше. Я не отдал бы эту пещеру, в которой мы сидим, за весь остальной мир.

Женщина вынула длинные галушки, испеченные на угольях, очистила их о край платья от золы, нагромоздила на поднос и положила перед мужчинами.