Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 88)

Теперь поневоле ему придется драться с братьями. И не просто драться, а усерднее всех солдат и офицеров, чтобы показать власти преданность своей семьи, чтобы его не обвинили в сочувствии к мятежникам. Однако противоестественно убивать братьев, которые поднялись за свою свободу. В нем заговорила родная кровь. К тому же Дада знал безвыходное положение своего народа, у которого иссякли силы дальше терпеть эту бедность, голод, бесправие и произвол. Но Дада понимал и то, что борьба его с могущественным царем напрасна. Народ будет бороться сегодня, и, быть может, еще завтра, но послезавтра будет потоплен в собственной крови.

Дада Умаев был среди тех, кто дрался с отрядом Уммы на Шаро-Аргуне. Он там повел в атаку взвод, стрелял из пистолета в гущу повстанцев. Интересно, видел ли его отец? Какое это странное время! Сыновья идут против отца. С оружием в руках...

С этими мыслями Дада Умаев въехал в Зумс. Но аула уже не было как такового. На его месте остались голые каменные стены, черные от копоти. Крыши и окна сгорели. Сено, уложенное в стога, превратилось в пепел. Сожжены сараи, чердаки, хлевы. Кругом не видать ни души. Одни лишь собаки охраняют опустевшие дворы.

Дада издали видит свой родной дом. Там не оставили ни единого колышка. Со сгоревших ворот свисает пара досок. Привязав коня к дереву, он вошел во двор. Две собаки лежат мертвые, оскалив клыки. Еще дымится груда сожженного домашнего скарба. Кукуруза в плетеных сапетках превратилась в угли. Сердце Дады было объято пламенем. Гнездо, в котором он родился, где ласкала его мать, прошло детство, разрушено. Разрушено не у него одного. У нескольких тысяч. Тысячи людей скитаются в лесах, как дикие звери. Ведь власти не считают горцев людьми. Даже на таких, как Дада, офицеров из горцев, смотрят с презрением. Заметят, что кто-то сочувствует своему народу, - сразу отшвыривают в сторону. Даже своим родителям нельзя посочувствовать. Вызвав его, командующий не смог говорить с ним по-человечески. Кричал, как на собаку.

Не сладка жизнь народов, живущих в российской империи, но по сравнению с жизнью чеченского народа, она кажется райской. У чеченцев отобрали почти все самые лучшие, плодородные земли. На них возвели десятки казачьих станиц, боевые укрепления, раздали в награду князьям соседних народов, чеченским офицерам, купцам, духовенству, остальные передали в государственную казну. В Чечне над народом один помещик - государство. Здесь своеобразное управление - военное. Окружные начальники и чиновники эксплуатируют народ от имени государства. Облагают и взимают налоги и штрафы, заставляют народ выполнять многочисленные повинности - дорожные работы, рубку леса, работу на строительстве военных укреплений. Но никому нет дела до просвещения народа. Наоборот, загнали его в темноту и невежество. За восемнадцать лет, прошедших после официального покорения Чечни, здесь открыта одна единственная школа для чеченских детей в Грозном. Туда могут устраиваться только дети обеспеченных. Да и ее открыли для того, чтобы в ней готовить переводчиков и мелких чиновников, опору местной царской администрации.

Все это хорошо знает Дада Умаев. Знает, что народ восстал не из сытой и сладкой жизни. Он нищий, голодный, бесправный, угнетенный, у него иссякло терпение. Но Дада знает, что его маленький народ вооруженной борьбой не сможет завоевать себе свободу, которой нет в России, что его вооруженная борьба против могущественной России безнадежна, обречена на поражение, она приведет его народ к физическому уничтожению, нравственному вырождению. Можно повоевать месяц, год, несколько лет. А дальше? Все равно искупают, потопят в собственной крови. Раз он попал в острые когти двуглавого орла, ему не вырваться своими силами. Какое он имел право так разговаривать с ним? Материться, придя на землю предков Дады? Заставлять его народ принять чуждую ему власть и порядки? Разве его народ посягал на земли и свободу других народов, диктовал им свою волю? Унижал , оскорблял другие народы? Почему так жестоко обращаются с его народом, который поднялся на защиту своей земли, свободы, чести и достоинства, за право на жизнь? Ведь могло же правительство возвратить чеченцам их земли, ввести в Чечне гражданские законы, гражданское управление, которые действуют во всех губерниях и областях России? Хоть немножко позаботиться о просвещении, культуре, охране здоровья его народа? Ведь ему нужно немного!

Спазма подкатывает к горлу Дады. Он медленным шагом выходит со двора, отвязывает коня и, взяв его под уздцы, направляется вверх по кривой улице. Где же старый отец? И Шамиля не видать. Он же старшина, должен быть где-то здесь...

Выйдя за аул, он вспомнил о погонах на своих плечах. Из-за них его могут застрелить из засады. Ведь среди усмирителей восстания, кроме солдат, много милиционеров и офицеров из горцев. А к последним здесь ненависти больше, чем к солдатам. Он решил содрать с плеч погоны и швырнуть их в пропасть, чтобы никогда больше не носить, но раздумал. Кто знает, вдруг с отцом все уладится с миром. Или вдруг они понадобятся, если он останется с ним. Дада снял погоны и положил их в карман, рысью пустил коня вперед.

Когда он выехал на гору, узкая тропа, извиваясь змеей, спускалась по каменному откосу. Далеко внизу серебряной лентой сверкает Шаро-Аргун. Из-под кованых копыт лошади катятся камни в  пропасть, гулко ударяясь об зубчатые стены, пропадают беззвучно где-то далеко внизу, словно канув в мир иной. Где-то кукует кукушка, где-то вторит ей удод. Слышно, как барабанит дятел. Старый ворон, усевшись на единственную ветку высохшей чинары, надтреснуто каркает, навевая тревожную грусть. В воздухе кружит орел, высматривая себе добычу. Кипит своя жизнь в горах, лесах. И не прекращается борьба ни днем, ни ночью. Борьба за жизнь, как у людей. Но самым безжалостным зверем Даде кажется человек. Звери делают все бессознательно, стараясь насытить свою утробу и выжить. А люди убивают друг друга без жалости. Расстреливают, вешают, рвут на куски, морят голодом и жаждой. Что только не делают они друг с другом? 

Погруженный в думы Дада Умаев спустился в Шаро-Аргун. Здесь, на месте, где река шире, образовался брод. Но лишь люди, живущие в этих горах, знают его. Подъехав к реке, Дада осадил коня и оглядел русло вверх и вниз по течению, потом противоположный берег. Перекатываясь через большие валуны и извиваясь между ними, брызгая, несется Аргун, темный от прозрачности. Дада спешился, освободил коня от удил, перебросил через седло поводья и пустил его на водопой. Потом присел у реки на корточки, вымыл руки и, набрав воду в пригоршни, поднес ко рту. В светлой воде засверкали солнечные лучи. Выплеснув воду, он стал рассматривать золотое кольцо на мизинце. Он прокрутил его на пальце, потом, потерев о рукав черкески, довел до блеска. Его подарила ему весною любимая Мялхиш в знак верности, любви и обещания выйти за него осенью. Дада тогда вернулся в родной аул, взяв на несколько дней отпуск. Больше всего для того, чтобы повидаться с Мялхиш. Он пригласил девушку к ее соседям и просидел там с ней почти до рассвета. О том, что она в ту ночь отдала ему кольцо, знала одна лишь подруга Мялхиш, Яха, которая сидела с ними.

С этой ночи время для Дады тянулось мучительно медленно. Он начал считать дни. Его не занимали больше ни Владикавказ, ни Грозный. Сердце его все время было в горах. С той поры в душу его вселилась таинственная тревога. Он чувствовал, что между ними ляжет какое-то горе. Когда началась война с турками, он отнес к этому свои тревоги. А оставшись дома, думал, что миновал опасности. Но следом началось восстание. И все же у него еще оставалась надежда. Теперь же отец отнял у него и эту последнюю надежду...

"Где же Мялхиш? - думал Дада. - Живы ли отец, братья? Неужели мне придется расстаться со своей любимой?.."

Грустные думы Дады прервал звонкий голос, донесшийся до него сквозь рычание Аргуна.

-    Ваши[92]!

До Дады это донеслось, как во сне. Кто в этих глухих горах позовет его так?

-    Ваши!

Дада встал и огляделся. Глянув на другой берег реки, он увидел на крае леса всадника на сером коне. Прежде всего он узнал коня своего брата и лишь потом - племянника.

-    Мовсар!

-    Ваши!

Дада быстро подошел к коню, вдел ему в рот удила, вскочил на него и бросился в реку. Быстрая река сносит коня вниз, но он, раздувая ноздри и фыркая, переправился на другой берег и встряхнулся.

-    Как ты сюда попал? - спросил Дада, обнимая племянника.

-    Жду Шаму[93].

-    А где он?

-    Не знаю. Он прислал меня, сказав, чтобы здесь я ждал его.

-    Едем к Аме[94].

В семье все так звали Умму. Дада удивился.

-    Шама рассердился, когда солдаты сожгли аул. Оба наших дома тоже сожгли.

-    Видел, - снова притянул он к себе мальчика.

-    Куда же ты, ваши?

-    Я тоже иду искать Ами. Ты знаешь, где он?

-    Шама знает. А зачем ты к Ами идешь?

-    Не знаю... - печально сказал Дада. - Генерал посылает, чтоб

я   привел его.

Мовсар внимательно посмотрел на дядю.

-    Ама не пойдет, - сказал он твердо. - С ним Иба. Шама и я тоже будем с ним. Никто из нас не пойдет к инарле.

-    Куда же вы собираетесь деваться? - Даду удивил решительный взгляд мальчика.