Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 85)
- Перекусите пока этим, - сказала женщина, поприветствовав гостей, - скоро принесу и горячую пищу.
Алибек, у которого за весь истекший день во рту не было ни крохи, поел досыта, не разбираясь, горячая ли, холодная ли пища. Вечернюю трапезу он завершил молитвой. Когда Иба вышел, убрав поднос, Умма обратился к гостям.
- Есть у нас поговорка: пусть раненый, которому не выжить, не доживет до утра, - начал он густым басом. - Ты пришел судить меня, Алибек. Можешь не щадить мою седую голову.
Алибек снял с головы низкую черную папаху, положил подле и, втянув под себя ноги, сел по-восточному.
- Пусть не выживет тот, кто седину старца не уважит,
Умма-хаджи. - Алибек облизнул высохшие губы. - И пусть Бог нас проклянет, если мы нарушим обычаи наших предков. Перед справедливым судом равны все: и стар, и млад. Сейчас перед тобой сидит не ровесник твоего младшего сына, Олдамов сын Алибек, перед тобой сидит имам, избранный вождями аулов Чеберлоя и Ауха от имени жителей своих аулов. С того дня я перестал быть сыном своих родителей, братом для братьев, отцом для семьи и хозяином самому себе. Я пришел от имени народа, приговор свой буду выносить именем народа.
Умма слушал, потупив глаза, склонив голову и разломив на груди бороду надвое.
- Я понимаю тебя, Алибек. Тебе досталось то, что я уже пережил.
- Нет, Умма-хаджи, тебе не пришлось пережить того, что пережил я. Прежде, чем возглавить восстание народа, тебе пришлось пройти всю войну времен Шамиля, от рядового воина до искусного наиба, ты был закален в многочисленных битвах и умудрен жизненным опытом. Тебе было тогда шестьдесят лет, и рядом с тобой тогда были славные беноевский Байсангур и шатоевский Атаби. Тогда были живы шалинский Талхик и мичиковские Саад и Эски, с которыми ты мог посоветоваться. У вас троих были наставниками гатиюртовские Арзу и Маккал, шалинский Берса. А я, Умма-хаджи, по сравнению с ними и вами - ребенок, никогда не нюхавший пороху, всего двадцати шести лет от роду. Кроме того, теперь и времена другие, и цели борьбы другие. Шамиль призывал народ к защите ислама, а у нашей борьбы нет ничего общего с религией. Мы боремся за землю и свободу. Я же говорил, когда меня избирали имамом, что я молод, без жизненного опыта, без имени, поэтому следует избрать Умма-хаджи или Солтамурада. Вожди аулов не послушались меня. Заверили, что вы с Солтамурадом поможете. Солтамурад делает все, не щадя своей жизни. А ты спрятался в этих горах. Неужели с высоты этих гор ты не видишь горящую алым пламенем Ичкерию, неужели не слышишь оттуда плач женщин и детей? Или в сердце храброго, прославленного сына чеченского народа Умма-хаджи вселилась трусость? Или ты отобрал у народа свое сердце, которое верно служило ему в течение семидесяти лет и продал его царским начальникам? Отвечай же народу, Умма-хаджи, сын Дуй.
Каждое слово Алибека, звучащее то яростью, то с бархатной мягкостью, то произносимое шепотом, одинаковой силой билось в сердце Уммы. Длинный шрам на щеке Уммы, когда он слушал, то белел, то багровел. Трудно было терпеть эти обвинения. Но Алибек был прав.
- Алибек-хаджи, я дам тебе краткий ответ, - сказал он, открыв глаза и смело глядя на Алибека. - Когда-то, давным-давно, когда ты еще не собирался появиться на свет, как ты выразился, я отдал народу свое сердце. И это сердце отнимет у него только моя смерть. Когда некоторые вожди, или отчаявшись, или из боязни, отреклись от борьбы нашего народа, я вместе с Байсангуром, Атаби и Солтамурадом возглавил народ. Мне не ведома трусость и мужества я не терял, а об измене и речи быть не может. Ради свободы нашего народа я готов вместе со своей семьей сгореть в синем пламени. Но ты, по молодости своей, преждевременно поднял восстание, и это испортило все.
В глазах Алибека вспыхнула искра молнии.
- Что это ты говоришь, Умма-хаджи! Разве не вы ждали четырнадцать лет, пока русский царь не начнет войну с другими царями?
- Это правда. Но ты не стал дожидаться этого дня.
- Не я поспешил, Умма-хаджи. Это у народа не хватило силы дальше терпеть. Разве недостаточно его терпения в течение шестнадцати лет? Услышав, что внешние и внутренние дела у царя плохи, я решил воспользоваться моментом, добиться облегчения народу. То есть, решил не я один, а совет вождей. К счастью, тут же началась война с турками. Случилось то, чего мы так ждали. Чего же ты еще ждешь?
- Наши вожди-то решили так, но наши единомышленники из Дагестана глядели на Истамул. Ждали вестей от Гази-Магомы.
- А ты?
- Я тоже. Ведь всякое дело требует какого-то ясного пути. Гази-Магома же сказал им, что подаст знак, когда настанет момент.
- И когда же это будет?
- Скоро.
Алибек закрыл глаза и покрутил головой.
- Значит, по-твоему, мы ради турок должны проливать кровь?
- Зачем же? Мы же хотели выгадать на этой драке.
- Так-то так. Но пока вы смотрите в рот Гази-Магомы, Ичкерия-то горит алым пламенем. Нет, Умма-хаджи, сколько бы мы не говорили, наши сердца и помыслы не сходятся. Я еще и тогда сомневался. Сомнения мои подкрепил и Берса. Мы слишком разные люди. Многие дагестанские вожди - это либо князья в прошлом, либо бывшие наибы Шамиля, либо царские офицеры. Чины и должности, данные царем, кажутся им недостаточными. Ведь до присоединения их страны к русскому государству они у себя там были маленькими царьками. Творили над своим народом произвол. Им хочется вернуть себе утерянное. И твои дела тоже неплохи. Один твой сын, Шамиль - аульный старшина, другой, Дада - офицер царской армии. Вы считаете, что для вас недостаточны ваши стада, богатства, должности и мечтаете отхватить кусок побольше, если только удастся, а если нет, вам можно тихо отсидеться. Нам же сидеть так больше невмоготу, у нас с вами разговор не получается.
Алибек собирался встать, но яростный взгляд Уммы остановил его.
- Куда ты?
- Поедем мы.
- "Поедем"! - рассмеялся Умма, покачивая головой. - Вы же судить меня пришли?
- Приговор вам вынесут народ и ваши потомки.
- Зачем же? Нечего оставлять его потомкам. Я тоже, как и вы все, давал клятву. Если я ее нарушал, вершите суд. Неужели ты думаешь, что я дорожу этой поседевшей головой своей? Глупцы!
- Кровь погибших людей, слезы осиротевших детей и овдовевших женщин за эти три месяца падают на твою голову, Умма-хаджи. Пусть Бог осудит тебя.
- Алибек, ты не спеши, - примиряюще вставил Залмаев. - Вражда между нами обернется бедой для народа. Умма-хаджи, как ты знаешь, - человек, уважаемый всеми не только в этих городах, но и в Чечне, и в Дагестане. Ошибался ли он или был прав - он выжидал благоприятного момента. И, наверное, не сидел, сложа руки. Ему и сейчас не поздно действовать. Дай нам свое последнее слово, Умма-хаджи.
Умма раздвинул свою бороду и отпустил на шее застежки. Упреки и обвинения этих двух молодых людей, ровесников его сыновей, сильно задевали его гордость.
- Вину свою я признаю, - глухо проговорил он. - Если рассудить по вашему понятию, может быть, я и не прав. Я не должен был выжидать, держа ухо на Дагестан и Истамул, а быть всегда с вами. Но, Алибек-хаджи, ты несправедлив, ставя меня в одни ряд с некоторыми дагестанскими вождями. Мои предки не были князьями, и я тоже не князь. У меня нет ни стад, ни богатств, чтобы я мог довольствоваться. Двух сыновей я отдал властям в надежде, что они принесут пользу мне и нашему народу. Да и им двоим тоже немного счастья досталось. Теперь о деле... - глубоко вздохнул он. - От Гази-Магомы, к которому прислушивались дагестанцы, пришло известие. Не сегодня-завтра там начнется восстание. Как сказал Дада, я тоже в течение этого времени не отлеживался. Я со своими людьми завтра буду в Дае. Если я не ошибаюсь, раньше, чем через три дня, с нами поднимутся все аулы выше Шатоя.
- Тогда прости меня, Умма-хаджи. Твое слово и сообщение о том, что дагестанцы скоро начнут восстание, подают нам надежды на успех.
Потом Алибек изложил обстановку и свои цели в Ичкерии и Чеберлое.
- Хочу объединить все силы и нанести удар по царским войскам, - сказал Алибек в заключение. - Надо уничтожить их гнезда в Ведено, Эрсеное и Шатое, а самих выбросить на равнину. Тогда, может, нам удастся перенести восстание на равнину. Если восстанет и Дагестан, то приведенные оттуда к нам войска вернутся обратно. Это снимет с нашей шеи по меньшей мере пять тысяч милиционеров, две-три тысячи солдат и несколько пушек. Все наши силы в Ичкерии я двину на Ведено и Эрсеной. А ты, Умма-хаджи, вместе с этим вот Дадой, возьмешь Шатой. А что дальше делать, там будет видно.
Алибек с Дадой, попрощавшись с Уммой, до рассвета возвратились в Нуйхой.
Подняв все Басоевские аулы, имея с собой пятьсот человек, Алибек пробрался в Чеберлой. Восстание, которое Свистунов считал подавленным, вспыхнуло с новой силой.
Начался его второй этап - более мощный и сложный. Создавшееся положение вынудило Александра Павловича приехать в Грозный.
Посовещавшись здесь с князем Эристовым, он отправился в Шатой.
В Чеберлое он никогда не был уверен, но был спокоен за него, поскольку пользовался здесь незначительным влиянием. Но переход Уммы на сторону мятежников в корне изменили планы командования.