Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 84)
Марк Туллий Цицерон.Письма к близким
Усмирив зандакские аулы и несколько аулов Салатавии и выслав значительное количество их жителей в северные губернии России, Александр Павлович вернулся во Владикавказ, уверенный, что Алибек, хоть и не пойман, но с восстанием покончено раз и навсегда.
Однако все новые и новые известия, приносимые в последние дни телеграфом и вестовыми, свидетельствовали о том, что он ошибался. Когда ему сообщили, что поднялись бассоевские аулы
и что сто тридцать пять арестованных махкетинцев, которых вели в Ведено, сбежали, он почернел от ярости.
- Позор, это же позор! - схватил он лежавшую перед ним кипу бумаги и с размахом швырнул на стол.
Он распахнул окно и расстегнул крючки ворота. Во дворе, под ровными тополями, на скамейке с чугунными ножками сидел, закинув ногу на ногу, прапорщик Дада Умаев. Чуть дальше по тенистой аллее расхаживали две молоденькие девушки с пестрыми зонтиками. Успокоившись немного, Александр Павлович вернулся к столу и принялся за письмо Авалову:
Отправив в Ведено с письмом нарочного, Свистунов вновь погрузился в раздумья. Со всех уголков Чечни поступали вести, что удачный выход Алибека из окружения на горе Кожелк-Дук, где он бился трое суток против многочисленного войска, и то, что он с маленьким отрядом отбил у многочисленного войска арестованных махкетинцев, подняло в народе его авторитет. Чеберлоевцы теперь приглашали его к себе. Александр Павлович предвидел, что если Алибеку удастся поднять Аргунский округ, то Малая Чечня окажется под угрозой. Ведь оба района населяют одни тейпы. Пожар, вспыхнувший там, может перекинуться на Большую Чечню. У ингушей тоже руки чешутся примкнуть к Алибеку, как только он приблизится к ним.
В связи с неудачами русских войск в последнее время в Анатолии начались брожения среди кабардинцев и карачаевцев. Говорят, что усмиренные в прошлом году сваны притворялись покорными, а на самом деле тайно накапливали боеприпасы, провизию про запас...
Усилив свой отряд спасенными им людьми, Алибек прошел через горящий Махкеты, поднял на борьбу Хоттуни и Таузен и, поручив их Абдул-хаджи и Тангаю, сам поспешил в Чеберлой.
Если ему удастся пробиться туда, он может надеяться на какой-то успех. Оттуда от него будут с нетерпением ждать вестей: в Симсире - Нурхаджи и Косум, в Беное - Солтамурад,
в Центорое - Сулейман, в Гуни - Губха, на Бассе - Абдул-хаджи
с Тангаем и в Аллероевских аулах - Тозурка. По сигналу Алибека они поднимут все аулы. Алибек и сейчас не потерял надежду на Дагестан. Часто посылает туда гонцов. Но тамошние вожди и разувериться не дают, и восстание не начинают. Каждый раз откладывают на день-два. А Алибек здесь вынужден бегать с места на место, пытаясь объединить восставшие аулы в единый кулак. Когда он в одном месте с несколькими аулами отбивается от врага, остальных прижимает царское войско. Когда восстали Аух, Салатавия, зандакские и беноевские аулы, то по речкам Хулхулау и Басе, а также в Чеберлое было затишье. Боялась поднять голову и Чеченская равнина. Южная Ичкерия, которая молчала, когда усмиряли Северную Ичкерию, Аух и Салатавию, сжигали их аулы и уводили людей в аманаты, только теперь восстала. Никак не начнется дело и в Чеберлое. Дада Залмаев делает все, что в его силах, но число его товарищей не превышает и ста человек.
И Умма Дуев тоже не шевелится. Куда смотрит, чего ждет? К тому же, говорят, еще и местному начальнику оказывает помощь. Алибек не понимает его поведения. Не знает, правда ли это, но сказывают, что он сговорился с дагестанскими вождями и что все они ждут вестей от сына Шамиля Гази-Магомы. "Но если твой дом охвачен пожаром, нельзя ждать, сложа руки, пока соседи его потушат, или пока подоспеет подмога из другого аула, другого края, - размышлял Алибек. - Вытолкнули меня вперед, а сами припрятались!"
Проходя по Бассу, Алибек прежде всего сжег дома аульных старшин и их прислужников. Так же поступит он и со всеми предателями. И Умму не пощадит, несмотря на его старость. Видимо, он боится за своего сына, который служит в царской армии. Разве нет родителей, братьев, сестер, своих семей у тех, кто уже четыре месяца без крова, без ночлега, без пищи и очага вынужден скитаться по горам и лесам?
Эти мысли заняли голову Алибека. Он заговаривал лишь изредка даже с Кори, неотлучно следовавшим рядом с ним. Он пересек Пешхой-лам[91] и добрался до горного аула Нуйхой со своими постоянными спутниками - полусотней чеченцев и аварцев. Не будь этих аварцев, туго пришлось бы Алибеку. В самые трудные минуты около него всегда находились пять-шесть сотен аварцев и андийцев. Бедного Мусакая, который был в Салатавии и на Кожелк-Дук правой рукой Алибека, уже нет в живых.
Оставив товарищей в Нуйхое, Алибек поехал вместе с Дадой Залмаевым в Зумс. Надо было, не откладывая ни на минуту, решить вопрос с Уммой.
Когда они глубокой ночью выехали в Зумс, повсюду залаяли собаки. У здешних жителей были стада овец и для охраны отар требовались волкодавы. Они бешено лаяли со всех дворов, прилепившихся, подобно гнездам ласточек, к горным склонам. Но, видя, что всадники не заворачивают во дворы, они все же пропускали их, не выскакивая на улицы.
Проехав по узким улочкам, они остановились у довольно добротного дома. Он был окружен каменным забором. Не слезая с коня, Дада потянулся к воротам и постучался в них рукояткой нагайки. Поднялся бешеный гвалт нескольких собак. Звеня цепями, они метались на привязи. Кто-то, со скрипом отворив дверь, приглушенным голосом приструнил собак и, подойдя к воротам, остановился:
- Кто там стучится?
- Это я, Дада, сын Залмы.
Отодвинув оба засова, на которые были закрыты двустворчатые ворота, перед путниками предстал крепкого сложения племянник Уммы, Иба.
Дада спешился и подошел к нему.
- Ассалам-алейкум, пусть в вашем доме будет все хорошее, - сказал он.
- Ва аллейкум салам, пусть и у вас будет только все доброе. Входите.
Пожав гостям руки, Иба взял их коней под уздцы.
- Умма дома?
- Да, дома.
Успокоив собак, которые вновь подняли лай, завидев чужих людей, Иба привязал двух коней к коновязи.
- Входите в дом.
Он оставил гостей, поднявшихся по каменным ступеням, на крыльце, а сам вошел в дом. Через минуту-другую узкое окно одной комнаты засветилось, и вскоре, заполнив своим огромным телом весь дверной проем, вошел Умма.
- Дада, это ты? Добро пожаловать. Входите. - Он открыл дверь
и подтолкнул Даду. - Проходи.
- Проходи вперед, - возразил Дада.
- Проходите, вы же гости.
- Иди ты вперед, Алибек.
Умма, не знавший никогда страха, услышав имя Алибека, весь покрылся потом.
- О, так это Алибек с тобой? Подойди-ка, дай я обниму тебя. Ах ты, волчонок! А я хорошо знаю, почему ты пришел! Садись, располагайся.
Войдя в комнату, достаточно освещенную застекленной лампой, два гостя хотели было остаться у двери. Но Умма, подталкивая сзади, провел и усадил их на глиняные нары, застеленные войлочными ковриками. Иба скатал и отодвинул постель, на которой несколько минут назад спал дядя. Пока Умма одевался, Алибек скользнул взглядом по комнате. Суровое жилье, как и сам хозяин. Похоже на львиное логово. На полу - огромный ветхий палас, на стене - красно-черный ковер, а на нем развешено разное русское, чеченское, турецкое оружие. Над местом, где спал Умма, на гвозде в стене висели четки в сто бусинок. В углу, у двери, стояли медный таз и кумган.
Одев бешмет и черкеску, обувшись в яловые сапоги, обвязавшись поясом с кинжалом, Умма грузно опустился на нары. Ничто не выдавало в нем старости, кроме седины, наложенной временем и пережитыми бедами. Он был еще здоровым, сильным и бодрым. Белоснежная, на всю грудь широкая, длинная борода, да избороздившие высокий лоб морщины, однако, свидетельствовали
о том, что ему перевалило за семьдесят. Но его смелый взгляд гордо показывал, что он прошел свой путь, мужественно преодолевая трудности жизни, что подвластен только лишь смерти.
Умма пригладил рукой свои пышные усы и седую бороду.
- Ну, как молодые люди, у вас дома? Как Олдам, Залма? Все ли здоровы, о ком следует спросить?
- Все хорошо. Ваши тоже все здоровы?
Долго еще не могли они перевести разговор на доверительный тон. Умму сковывало чувство своей вины и долг хозяина, а те, будучи гостями и моложе его, соблюдали приличие.
С деревянным подносом в руках вошла жена сына Уммы, Шамиля, и поставила перед гостями холодное мясо, мягко испеченый сискал и молоко.