Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 79)
- Это Магомед, - сказал Усман.
Сквозь ветви мощных деревьев, нависших над узким руслом речки, Умар увидел несколько землянок. Перед одной из них прямо вверх вился дымок только что разведенного костра.
- Ва-а, Ума идет, Ума идет! - раздался радостный крик наверху в лесу. То перепрыгивая через ухабы, то скатываясь, Магомед подбежал к сидевшему на коне Умару и обнял его ногу.
Услышав крик Магомеда, из землянок и из лесу со всех сторон стали появляться люди. Женщина, которая сидела у костра спиной к прибывшим и готовила пищу, оглянулась и замерла.
Когда Умар спешился и направился к землянкам, босиком по камням навстречу ему бросились Эсет и Деши. Обняв с обеих сторон и вдоволь приласкав Умара, они взяли его под руки и подвели к Айзе. Айза стояла молча, перестав месить кукурузную муку, подперев руками подбородок, прихватив зубами краешек платка. Когда сын подошел и обнял ее, у нее сначала судорожно задрожали губы, потом подбородок. Глубоко запавшие ее глаза наполнились слезами.
Не успели они еще перемолвиться несколькими словами, как вышли из лесу с топорами в руках Васал с Мачигом и подошли к ним. От избытка радости женщины плакали, засыпая Умара вопросами и не давая возможности ответить.
- Прекратите свой плач! - прикрикнул на них Мачиг. - Рассказывай, какой был бой, кого убили, есть ли раненые? О, сколько туда было стянуто войск! Все леса и ущелья так и кишели ими, словно муравейник!
Пока Айза готовила холтамаш[83], Умар не спеша рассказывал о бое на Кожелк-Дуке и об их поражении. Когда он сказал, что четверо аульчан погибли, женщины разрыдались. Умар, видя, как не терпится Деши узнать, что сталось с Булатом, когда женщины перестали плакать, рассказал то, что ему было известно.
- Булата с нами не было. Имам послал его на Басе поднимать там народ.
- Значит, Ловду убили, - печально произнес Васал.
- Убили, Васал.
Васал поднялся, сунул свой топорик под мышку и направился к лесу.
- Ты куда, Васал? - крикнул ему вслед Мачиг.
- Пройдусь немного, - приглушенно ответил Васал, не оглядываясь.
- Кушать готово, подожди немного, - позвала его Айза. Но Васал, не оборачиваясь, медленно скрылся в лесу, понурив голову.
Мачиг встал.
- Бедняга вспомнил пережитые им страдания, - сказал он, глубоко вздохнув, - пойду за ним.
- Ой, но ведь еда готова, - рассердилась Айза. - Что это вы на самом деле?
- Ешьте сами, мы позже поедим.
Взявшись с двух сторон за кол, на который был подвешен котел, и сняв его, Айза принялась с черпаком, плетеным из прутьев, вынимать холтамаш.
- Безрадостен этот мир, - стал она жаловаться на судьбу. - Не знаю, за какие грехи Бог так жестоко наказывает нас. Да простит он меня, мне стыдно признаться, что за пятьдесят лет жизни на земле, я не видела ни одного счастливого дня. Что ни день, то гибнут люди, жгут аулы, отправляют людей в Сибирь. Как ни дерись, как ни бейся - никакого облегчения. Не надо было затевать эту смуту. Сколько говорили вам, не начинайте дело, которое вы проиграете! Но матерей и жен вы не слушаетесь. А страданий нам выпадает больше. Ты же видишь, каково нам. Лишенные очага и крова, как звери дикие, скитаемся в этих лесах, да еще переживаем за вас... Из глаз Айзы обильно полились слезы. Вытерев их краешком платка, она раздвинула холтамаш, высвобождая место для чашки с берам[84].
- А теперь вы останетесь дома? Что говорит Алибек-хаджи? - спросила Макка, жена Кайсара.
- Зачем дома оставаться? - повернулся к ней сидевший на пеньке Умар.
- Что же вы еще сделаете? Ваше дело обречено, надо его оставить. Неужели ваши тамады безголовые, чтобы не понимать это?
- Они лучше знают, что делают, - отрезал Умар.
- Валлахи не знают они ничего, - рассердилась Макка. - Только нас и себя сделали несчастными. Дома сожгли, скот увели. Что мне теперь делать? Что будет со мной и с моими детьми, если мужа убьют или отправят в Сибирь.
- То же, что сталось с нашей матерью.
- Ваша мать тоже влачит горькую судьбину...
Умар рассердился. Женские стенания отбили у него аппетит.
- Мы будем драться до последнего человека или завоюем свободу,
- раздраженно заговорил он. - Разве у нас скотина была? Одна худоба. Что же остается, как не драться, если никогда не можешь поесть досыта? Будем драться до тех пор, пока не погибнем или не победим. Считайте, что мы уже погибли, и позаботьтесь о себе.
Айза никогда не видела своего сына таким раздраженным. Удивленно взглянув на него, мать увидела в нем другого человека. На лице сына не осталось и следа от мальчишки, каким он был три месяца назад. Лицо почернело, осунулось, удлинилось. Усики пробились. Глаза потускнели. Усман-то нежный, весь в отца, а этот своим характером похож на дядю своего Арзу.
...Да, Мачиг был прав. Он понял сердце друга. Как и всегда. Они понимали друг друга сразу по выражению глаз. И в радости, и в печали. Васал медленно шел вперед, опустив взгляд на землю. Не замечая вокруг величественную природу, не слыша птичьих песен. Не замечая хлещущих по лицу ветвей. Весь погруженный в мысли о севере, своей родине. Ему вспомнилось, как они с Косолаповым бежали в Чечню. Сколько солдат до и после них пришли в горы в поисках свободы! Сотни. Спасаясь от жестокости. Сколько погибло их в борьбе за свободу. В поисках ее, ради нее они скитались вдали от родины. Но не нашли они эту свободу. Ее не было. Не было справедливости. А несправедливость была всюду.
Елисей и Михаил тоже оказались в этом крае, как Васал. Они тоже найдут здесь свою смерть. На свое счастье. Останутся в живых - их ждет виселица или сибирская каторга. Ведь и оставшийся в живых Васал несчастен. Прежние страдания, несправедливость, нищета. Что прибавилось? Тоска по родине...
По исхудалой, морщинистой шее вверх-вниз бегает кадык. Васал сдерживает рвущийся наружу крик. С силой сжимает веки. Но нет сил сдерживать вырывающееся из сердца пламя. Оно захлестывает его. Он сжимает в объятиях ветвь чинары. Ногти его впитываются в мох коры. И он не может больше сдерживаться. У Васала вырывается приглушенный крик, как у животного.
- Васал, будь мужчиной, - положил ему руку на плечо Мачиг. Всем нам суждено умереть. Ловду все любили. Не плачь. Наши слезы ничего не исправят...
Васал обернулся, стиснул друга в объятиях и прижался лицом к его шее.
- Как не плакать, Мачиг... Ловда же был мне братом... Из-за меня он убил своего отца... И десять лет в каторге провел...
Мачиг утешал друга, а у самого из глаз тоже текли непрошеные слезы. Долго стояли они так. Васал вздрагивал, крепился, как мог. Наконец, Васал выпустил Мачига и остановил на нем взгляд покрасневших глаз. Даже попытался улыбнуться.
- Состарились мы с тобой, Мачиг, - сказал он виновато.
- Да, Васал, постарели и сердца обмякли.
- И мужество незаметно покидает нас. Нет сил бороться за свободу.
- Но наши два сына сегодня в первых рядах борцов.
- Это правда.
- У них тоже будут сыновья.
- Они тоже продолжат наше дело.
- Когда-нибудь наши потомки добьются свободы.
- И нас с тобой вспомнят.
- Бедных Васала и Мачига.
- Пойдем, друг.
- Пойдем. Только не говори никому, что на минуту Васалу изменило мужество.
- Мне не приходится удивляться. Я тоже плакал в Хонкаре, как женщина, возле мертвой дочери. Страшная эта была ночь, Васал. Сплошной ливень, молнии, гром. В землянке лужа. Мертвая дочь. Бесследно пропавший Кори. Чужая страна... Страшная была ночь, Васал. Я тоже плакал, как женщина...
Васал молча кивал. Потом он посмотрел на друга.
- Ну, я пойду, Мачиг.
- Куда?
- В последний раз посмотрю на Ловду. Ведь я больше никогда не увижу его.
- Я тоже пойду с тобой...
Когда на людей обрушиваются нескончаемые беды, они привыкают к ним. Первая боль бывает самой трудной. Когда она не стихает, да еще к ней прибавляется новая, тогда сердце человека либо закаляется, либо равнодушно покоряется всем страданиям.
Раньше, когда война длилась десятки лет, люди привыкали к смертям. Не проходило ни одного дня без одних или нескольких похорон в ауле. С каждым днем множились могильные холмы. Приходилось ежегодно переносить кладбищенскую изгородь. Не надо было ни омывать умерших, ни устраивать по этому поводу сагу[85]. Считали, что для погибшего в борьбе в том нет необходимости. Не устраивали во дворе тезет[86]. На это у людей не было времени. Война не оставляла времени для оплакивания умершего и утешения живых. Длительная война тогда закалила сердца людей. С тех пор прошло семнадцать лет. Время сделало людей восприимчивыми. Теперь люди старались хоронить убитых по-человечески. В начале восстания тезет длился два-три дня. Потом, через месяц, его сократили до одного дня.
Сегодня в Гати-юрте похороны в четырех дворах. Четыре трупа лежат перед мечетью на погребальных носилках. Собрались все люди из аула и окрестных аулов. Кроме небольшого числа стариков, все вооружены. Но нигде не было видно Хорты и его сына Асхада. И ни на один тезет они не приходят. Хоронить убитых не пришли также ни мулла Товсолта-хаджи, ни Панта-хаджи. Молебен по погибшим отправляет молодой мулла Лорса, сын Маази.
Совершив молитву по погибшим, люди уже поднимали носилки, когда к ним подошел Асхад. С ним были назначенные властями милиционеры Саад, Инарла и Чонака. Эти трое шли сюда неохотно, но Асхад смело предстал перед людьми.