Абузар Айдамиров – Молния в горах (страница 68)
- С моими малыми силами продвижение вперед было опасно, - попытался он оправдаться. - Мятежники хорошо осведомлены о каждом нашем шаге. Они устраивают засады на дорогах и лесах, обстреливая отряды в упор, наносят нам большой урон...
- А вы как думали? Мы вышли на прогулку в лоно природы? - затем он повернулся к Самойлову. - А вы что скажете, полковник?
Самойлов поднялся неуклюже.
- Ваше превосходительство, я недоволен нашей тактикой, - сказал он, не торопясь. - Мы напрасно сожгли Симсир и Байтарки. Наша жестокость настроит против нас и жителей других аулов. Между ними имеются родственные связи. Ведь из двух этих аулов к мятежникам не примкнула и четвертая часть населения.
А мы устраиваем расправу над невинными стариками, женщинами и детьми. Среди солдат растет недовольство. Они не хотят воевать с женщинами и детьми...
Командующий остановил Самойлова.
- Мне кажется, полковник, что ваши взгляды с солдатами точно совпадают, - шутя упрекнул его Свистунов. - Обстановка в области, вверенной мне его величеством императором, поставила под угрозу Закавказский фронт. Если бы не наш консерватизм, господа, проявленный вами в первые дни, эта зараза не распространилась бы на Дагестан. А куда она оттуда может еще докатиться, знает только Бог. Солдат, сочувствующих мятежникам, подвергайте самому суровому наказанию. Вплоть до расстрела. Это военное время, господа.
На второй день утром Свистунов вместе с Батьяновым и Самойловым поехал в Хасав-юрт. Одновременно туда прибыл и начальник Дагестанской области генерал-адъютант Леван Иванович Меликов.
После обсуждения обстановки в обеих областях, они пришли к единому решению: на следующий же день направить в Салатавию одновременно четыре отряда и внезапным ударом покончить с ней.
Было решено, что с этим последним ударом завершается подавление восстания в Ичкерии и Салатавии. Теперь следовало обсудить меры наказания провинившихся жителей. Вот здесь между начальниками двух областей возникли разногласия. Меликов заявил о своем решении до единого человека выслать в восточные и северные губернии России всех жителей дагестанских аулов, участвовавших в восстании. Он требовал такое же наказание и в Терской области.
- Это невозможно, Леван Иванович, - возразил Свистунов. - Абсолютно невозможно. Если чеченцы догадаются о том, что мы собираемся их выселить, они до последнего человека уйдут в леса. А потом, чтобы вывести их оттуда, мне потребуется самое меньшее два года времени и сто тысяч солдат.
Меликов недовольно наморщил лоб.
- Не знаю, Александр Павлович, - сказал он глухо. - Поступайте, как вам угодно с другими аулами вашей области, но наказание трех дагестанских аулов - Дилима, Алмака и Миатли вы должны предоставить мне. Я не могу, проявив к ним жалость, допустить распространение этой заразы по всему Дагестану.
- Что вы говорите, Леван Иванович, - покачал головой Свистунов. - Так нельзя. Мы живем в одном государстве и под одними законами. И наказание должно быть одинаковым для тех и других.
Когда дело дошло до спора, они вызвали полковников Самойлова и Перлика, чтобы посоветоваться с ними. Самойлов решительно высказался против выселения салатавских трех аулов.
- Разумеется, непосредственным участникам восстания не избежать наказания. Но я решительно против изгнания из родины их старых родителей, женщин и детей! Выселение их на холодный север или жаркие степи востока - это равносильно тому, что мы будем сжигать их на медленном костре. Через год ни один человек из них не останется в живых.
- А если переселение их вызвано государственными интересами? - спросил Меликов.
- По-моему, ваше превосходительство, государство нисколько не пострадает, если мы их не выселим. Но, если мы их выселим - проиграет во многом. Жестокость властей наносит удар авторитету любого государства.
Перлик заступился за Меликова.
- Извините, господин полковник, мне кажется, что вы очень поверхностно смотрите на создавшееся положение, - сказал он, высокомерно взглянув на Самойлова. - Если жалость к мятежникам идет в ущерб государственным интересам, мы обязаны сдерживать наши гуманные порывы. Изгнанием из края всех мятежных аулов, до единой души, раз и навсегда мы с корнями вырываем здесь преступную заразу.
Самойлов с беспредельной ненавистью и презрением посмотрел на Перлика. Он хотел многое сказать ему, но не мог высказаться.
Наконец, после долгих споров, пришли к тому, чтобы самых активных участников восстания вместе с их семьями выселить в центральные губернии, а остальных расселить по равнинным чеченским аулам.
На второй день одновременно с четырех сторон началось наступление на Салатавию.
Отряд Батьянова двинулся вверх по заранее разработанному маршруту - по левому берегу Саласу в Буртунай. Во главе колонны на сером коне ехал командующий с подвешенной через плечо драгоценной саблей. Под его тяжелым телом беспокойно рвался вперед упитанный конь. Он ехал, весь погруженный в размышления, то и дело одергивая коня, а чуть позади него скакали командир отряда Батьянов, начальник Хасавюртовского округа подполковник Шетихин и пристав Салатавского участка Шейх-Магома Дацаев.
Когда отряд приблизился к Акташ-Ауху и впереди показалась большая толпа горцев, квадратный подбородок Шейх-Магомы начал дрожать, как в лихорадке. Передние высоко над головами несли три знамени.
- Что это за люди, Шейх-Магома? - услышал он, как сквозь сон, суровый голос Батьянова.
Собрав все свое мужество, Шейх-Магома огрел коня плетью и припустил вперед. Отряд, остановившийся по приказанию командующего, построился в боевом порядке. Вперед выкатили четыре пушки, поставили их на желтом песчаном холме и быстро зарядили картечью. Растянувшись в каре, приготовилась ринуться вперед казачья сотня. Но Шейх-Магома в несколько минут переговорил с толпой и прискакал обратно.
- Ваше превосходительство, ваше превосходительство! - кричал он еще издали. - Салатавцы пришли засвидетельствовать свою покорность!
- Что он говорит? - обернулся Свистунов к Батьянову, не разобрав слов Шейх-Магомы, который и без того говорил с безобразным акцентом, а тут буквально кричал от избытка радости.
Батьянов хорошо понял Шейх-Магому, но уши его не верили, что дело приняло такой неожиданный оборот.
- Говорит, что салатавцы идут засвидетельствовать покорность.
- Это правда? - спросил он подъехавшего пристава, который дышал учащенно.
- Правда, ваше превосходительство! - раздувал ноздри
Шейх-Магома, как свой разгоряченный конь. - Говорят, что были глупцами, раскаялись в том, что делали, и идут просить милости у вашего превосходительства!
- Испугались или раскаялись?
- С высоты своих гор они увидели горящие Симсир и Байтарки, ваше превос...
Александр Павлович гордо вскинул голову и провел рукой по пышным усам.
- Я же говорил вам, Михаил Иванович, что только зуботычка может усмирить этих дикарей.
Подошедшие в это время к отряду салатавцы сняли шапки и упали перед командующим на колени.
- Ну, что вы скажете? - уставился командующий на толпу, наморщив лоб и насупив брови.
Одетые в рваные шубы и бешметы, в мохнатых папахах, обутые в иссохшие поршни и ветхие тапочки, даже без кинжалов на поясах, эти триста с лишним человек молчали, склонив головы и опустив глаза.
- Отвечайте, зачем вы пришли? - прикрикнул на них Свистунов. Стоящий на коленях в переднем ряду с зеленым знаменем в руках, огромный, рыжий, с пышно заросшей грудью, начинающий седеть аварец посмотрел снизу вверх на Дацаева.
- Шейх-Магома, скажи нашему сардару...,- заговорил он. - Мы обманулись, раскаиваемся в содеянном. Нас толкнуло на этот шаг наше безвыходное положение. Но что было, то прошло. Мы просим у сардара пощады...
- Вы были с мятежниками? - спросил Свистунов.
- Н-нет... не все были.
- Где виновные?
- Они остались дома, сардар...
- А эти тряпки зачем вы принесли? - указал Свистунов на знамена.
- В знак нашей покорности, чтобы вручить вам...
Губы Александра Павловича скривились в улыбке.
- Кому нужны эти ваши грязные лоскутья? О прощении поговорим позже. Вставайте! Под конвоем отведите их в крепость Буртунай. Если завтра к этому времени не придут виновные, сожгите их аулы. Пусть всякого, кто попытается бежать, расстреливают тут же. Прапорщик Дацаев, вы отвечаете мне за каждую их голову.
Неделю продолжались в Салатавии репрессии. В первый же день в крепость Буртунай добровольно пришли двести человек. Алмакинцы, вместе с семьями скрывавшиеся в лесу, после двухдневного сопротивления, на третий день покорно явились в крепость. Двести человек, самых активных участников восстания, со связанными за спинами руками, под конвоем отправили в Порт-Петровск, чтобы оттуда переправить на корабле вверх по Волге в северные губернии.
Затем отрядам Батьянова и Тер-Асатурова поручили переселить жителей Алмак, Дилим, Миатли и Буртанай на равнину, а сами аулы уничтожить.
Всю неделю в Салатавии был слышен плач женщин и детей. Они голосили вслед за выносимые со дворов тела погибших и арестованных солдатами мужчин, уводимых неизвестно куда. Вслед за этой трагедией началось переселение. Женщины как могли сопротивлялись солдатам, не желая расставаться со своими родными гнездами, аулами и родиной. Сбрасывая с голов большие платки, распустив черные и седые волосы, они упирались в двери домов, цеплялись за калитки и плетенные из хвороста ограды, но солдаты и милиционеры безжалостно хватали их, тащили, волокли, толкали, выбрасывали на улицы. Однако до слуха Александра Павловича не доходили и их душераздирающие крики, вопли и плач, проклятия. Уверившись в том, что переселение началось успешно, вместе с Батьяновым он спокойно отбыл в Хасав-юрт.